Борис Можаев – Хозяин тайги (страница 89)
— Еду, — сказал Смоляков.
— У меня к тебе просьба. — Твердохлебов взял со стола конверт и протянул его Смолякову. — Передай от меня генерал-губернатору Князеву.
— Что это?
— Просьба... Ну, ходатайство. Считай как угодно.
— Поди, опять насчет политических?
— Опять.
— Ну, горбатого только могила исправит.
— Мне Фатьянов написал из Германии. В Иркутском централе сидит его брат с товарищами. Приговорены к смертной казни. Увидишь Князева — и от моего имени, и сам попроси смягчить приговор. Я его знаю по Тобольску. Он человек порядочный, добрый...
— Эх, Иван Николаевич, Иван Николаевич! Мы деловые люди, страну обстраиваем. А эта шантрапа мокрогубая растащить ее хочет.
— Дорогой мой! У отечества не должно быть сынков и пасынков. Право на полное участие в жизни, право на свободу мысли, дела, творчества, наконец, должны иметь все! И равноправно! И если такого равноправия не дают наши законы, то следует их пересмотреть. И не кому-либо другому, а нам с вами лично... В том, что страдают эти молодые люди в Иркутском централе, есть и доля нашей вины. И прискорбно слышать, что вам на это, в сущности, наплевать. Очень сожалею...
— Ну, хорошо... Я передам твою просьбу. — Смоляков кладет письмо в карман.
— Премного благодарен. — Твердохлебов слегка наклоняет голову, потом сопровождает до двери гостя. Обернувшись, увидел Мусю: — Ты что здесь делаешь?
— А я слушала.
— Гм...
Муся подошла к нему и порывисто поцеловала в щеку.
— Ты такой молодец, папочка!.. И я клянусь тебе, что все буду делать как ты...
— Вон как! — усмехнулся Иван Николаевич и с притворной строгостью: Тогда марш на деляну!
По пыльному сибирскому большаку катит пароконная бричка, груженная узлами и саквояжами. Федот сидит в передке, лениво помахивая кнутом, тянет песню: "Ой да ты кал-и-и-инушка! Разма-али-инушка!" Тетя Феня и Муся сидят на задке на сене. Лошади бегут дружно, весело, потряхивая головами. Над степью кружит одинокий коршун.
— Дядя Федот, за сколько же дней мы доедем до Тюмени?
— Ден за десять, за пятнадцать, бог даст, доберемся, — отвечает Федот.
— За десять или за пятнадцать? — переспрашивает Муся.
— А не все ли равно? Ты моли бога, чтобы колесо не отлетело.
— Да мне же через две недели в школу идти.
— Школа не медведь, в лес не уйдет.
— Но и опаздывать нам негоже, — сказала тетя Феня.
— Нагоним, Фекла Ивановна. Лошади, они дорогу знают.
— А сколько нам еще осталось верст? — спрашивает опять Муся.
— Кто его знает! Наши версты мерил черт да Тарас, но у них цепь оборвалась... Но-о, залетные! Шевелись, что лича!
Он дернул вожжами, и кони прибавили ходу.
— Я так себе кумекаю, — рассуждает Федот, — ежели ты в дороге, то выбирай день по силам. Об конце не думай. Потому как думы об конце зарасть вызывают.
— Это какая такая зарасть? — спрашивает Муся.
— Чаво?
— Ну, азарт, — отвечает за Федота тетя Феня.
— Вроде, — соглашается Федот. — А зарасть в любом деле помеха, потому как ты думаешь не о том, как бы лучше сделать да силы сохранить, а о том, как скорее.
— Так ведь дорога для того и дана, чтобы ее скорее проехать, — сказала тетя Феня.
— Для тебя да. Но каково лошадям? А мне? Бричке? А?!
— Верно, дядя Федот! — Муся даже в ладоши хлопнула.
— Пожалуй, да, — усмехнулась тетя Феня.
— Ай да дядя Федот! — сказала Муся. — Мудрец!
— Ты не в ладоши хлопай, а на ус мотай, — снисходительно заметил Федот. — Кончишь свои важные учения, начнешь работу гнать — помни не только о деле, но и о тех, кто тянет твою работу... Н-но, милые! Н-но, помаленьку!.. Ой да ты не сто-о-ой, не сто-ой на гаа-аре кру-утой...
Навстречу им по дороге идет странная колонна: арестанты не арестанты и не солдаты, одеты пестро — кто в пиджаках, кто в поддевках, а кто и просто в полотняных и холщовых рубашках. Впереди идут подводы, груженные заплечными мешками. Идут нестройно, не то колонна, не то толпа — не поймешь. Поравнявшись с ними, Федот спрашивает головного:
— Куда путь держите?
Головной, насупленный военный в погонах, молча прошел мимо.
— На работу? Али, может, по пожару собрались? — спрашивает Федот.
Ему ответили из колонны нехотя:
— Мобилизация.
— Какая ишшо мобилизация? — спросил Федот.
— Тетеря! Ай не слыхали, что война началась?
— Германец поднялся.
— Вот те раз... Приехали... — сказал Федот.
Муся в сером платье с кружевным воротником и такой же вязки кружевными обшлагами читает письмо:
"Дорогая казачка!
Пишет Вам тот самый дикий тунгус, который вилкой рыбу из реки доставал. Вы, наверное, уже приступили к своему пятилетнему курсу обучения. Не сомневаюсь, что Вы его одолеете в пять прыжков. А вот моя академия скрылась в синем тумане. Я ухожу на войну — мобилизован. И вообще все помощники Ивана Николаевича, которые брюки носят, за исключением Федота, идут на войну бить германца. И даже сестрица Ваша, чего мы не ожидали, добровольно пошла на курсы сестер милосердия..."
— Тетя Феня! — кричит Муся. — Со скольких лет принимают на курсы сестер милосердия?
Тетя Феня появляется в дверях Мусиной комнаты в строгом костюме.
— Должно быть, с восемнадцати. А в чем дело?
— Ирина в добровольцы записалась...
— Правильно сделала.
— Литовцев в классе сказал, что воевать будут за интересы капиталистов.
— Оно конечно... Хотя отечество состоит не из одних капиталистов.
— Как подойдет срок, я тоже запишусь в сестры милосердия.
— Прекрасно! А сейчас иди на собрание.
В актовом зале коммерческого училища собрались все учащиеся, педагоги на сцене за столом. Из-за стола встает строгая тетя Феня и произносит:
— Господа! Отечество наше переживает трудное испытание войной... От того, как будут вести себя ее сыны и дочери, зависит победа над коварным врагом. Это касается всех, в том числе и учащихся. Больше собранности, больше старания и ответственности. Помните, мы начали учебный год в военное время...
Веселыми стайками сбегают ученики с лестницы парадного крыльца. Здесь, неподалеку от училища, пристроился со своим огромным деревянным аппаратом и натянутым холстом с намалеванным озером и горами фотограф. Он зазывает пробегающих учеников: