Борис Можаев – Хозяин тайги (страница 85)
— Это издевательство над правосудием. Процесс должен быть гражданским, с присяжными, с защитой, — ответил Твердохлебов.
— Что вы предлагаете предпринять?
— Подождем решения суда.
— Папа, а почему он такой спокойный? Ведь его могут засудить? спрашивает Муся.
— Он прав, поэтому и спокоен.
В другой группе слышны голоса, но трудно уловить, кто что говорит.
— Скажите на милость — у них еще молоко на губах не обсохло, а им подай равноправие! А хрена тертого не хочешь?
— Это они голос пробуют. Не замай!.. Откукарекают свое и за дело возьмутся.
— А если бы он урядника смазал из револьвера? Это как, тоже кукареканье?
— Им, видите ли, дай свободу выражаться! Испорченная молодежь.
— А все Запад мутит. Весь соблазн оттуда.
— Известное дело — Европа.
— Нет, скажите на милость! Дайте им мнение свое высказать! А ты заслужил такое право? Где? В каком заведении? У нас государство... Порядок то есть...
— Шебуршат ребятки... Потому как выпить не на что.
— Человек за идею пошел... Социалист! А ты выпивку! Тьфу!
— А ты мне поднеси... Я те такое наговорю, что про весь сицилизм забудешь...
— Разболтанность...
— Глупость наша, и больше ничего.
— И откуда такие личности взялись? Суд закрытый, публика отборная.
— Подставные, не видишь, что ли?
Раздается звонок.
Публика входит в зал, занимает места.
Вдруг зычный окрик:
— Встать! Суд идет.
Все встают.
Входят судьи, стоя зачитывают приговор:
— "Именем его Императорского Величества Самодержца Великой и Малой Руси и прочая и прочая выездная сессия Московского губернского военно-окружного суда, рассмотрев дело бывшего студента Михаила Васильевича Филимонова, обвиняющегося по приказу генерал-губернатора в покушении на жизнь шуйского урядника Репина Федора Ивановича, признала подсудимого Филимонова Михаила Васильевича виновным и на основании положения о чрезвычайных мерах по пресечению беспорядков и смуты, подписанного его Императорским Величеством, постановил: приговорить Филимонова Михаила Васильевича к смертной казни через повешение.
Председатель военно-полевого суда
Полковник от инфантерии — Васильев".
— Ну что ж, посмотрим! — сказал Твердохлебов и быстро пошел к проходу. Муся еле поспевает за ним.
Почтовая контора. Твердохлебов, облокотясь на полок, пишет телеграмму на фирменном бланке депутата Думы. В левом верхнем углу типографским шрифтом отпечатано "Таврический дворец". Он быстрым размашистым почерком пишет:
"Срочно. Москва. Генерал-губернатору Гершельману. Владимирским судом приговорен к смерти бывший студент Михаил Филимонов. По прошению матери его обращаюсь к вам и умоляю смягчить приговор ради несчастной матери его. Помогите. Член Г.Думы Твердохлебов".
Газета "Биржевые ведомости" на столе у премьер-министра Столыпина. Красивый, гладко зачесанный, в прекрасном костюме, в очках в тонкой золотой оправе, Столыпин читает заметку:
"В кулуарах, как мы уже передавали, от члена Г.Думы Твердохлебова получена телеграмма, в которой сообщается об ужасной судебной ошибке, допущенной владимирским военным судом".
В дверь входит в новеньком мундире молодой адъютант:
— Петр Аркадьевич, к вам председатель Думы Хомяков.
— Зови!
Адъютант скрывается за дверью с надписью "Премьер-министр П.А.Столыпин".
Хомяков входит озабоченный, чуть горбясь, пожимает протянутую руку Столыпина и, узнав "Биржевые ведомости" с судебной заметкой, начинает без обиняков:
— Неприятный скандал... Левые депутаты волнуются. Требуют провести расследование.
— А что с этим подсудимым? Покушался он или нет?
— По-видимому, наговор... Показывал некий Быков, а потом отрекся. Шума испугался, — усмехнулся Хомяков. — Так что следователи не могли найти даже подходящего свидетеля.
— Ослы! А кто этот Филимонов?
— Социал-демократ... Опасный пропагандист.
— Ослы в квадрате.
— Пресса шумит. Что будем делать?
— А что ж тут делать? Прессу надо успокоить. Приготовьте телеграмму об отмене приговора... На имя московского генерал-губернатора... А я подпишу.
— Телеграмма уже готова. — Хомяков вынимает из портфеля телеграмму и кладет на стол Столыпину.
Тот слегка повел бровями:
— Твердохлебов подсунул?
— Его работа.
— Оборотистый этот либерал... — Подписывает телеграмму. — Кстати, в новых списках кандидатов в Думу есть его фамилия?
— Нет. Он наотрез отказался баллотироваться.
— Наконец-то он понял, что его время давно прошло... Впрочем, в Думе он сделал кое-что и полезное.
— Очень энергичен, очень.
— Если бы не его комиссия, нам бы ни за что не утвердили в бюджете двести тысяч рублей на сельскохозяйственную науку... Подумать только — с одиннадцати тысяч поднять до двухсот! Клянусь тебе, Хомяков, без вашей Думы мне бы не утвердили эту сумму.
— Бюджет-то он пробил, да куда сам пойдет после Думы?
— Восстановится в прежних правах губернского агронома.
— Не думаю... Министр не простит ему этого шестилетнего либерализма.
— Да, эти его либеральные заскоки... Хороший ученый и большую пользу мог бы принести отечеству и науке.
Петербургская квартира Твердохлебова. Иван Николаевич собирает вещи, укладывает чемодан. Входит квартирная хозяйка, аккуратно одетая, уютная старушка, подает пачку писем и газет:
— Почта вам, Иван Николаевич.
— Спасибо, Надежда Яковлевна.
Старушка уходит. Твердохлебов быстро перебирает конверты, останавливается на одном — обратный адрес не заполнен, только помечено: "г.Шуя". Он вскрывает конверт, читает письмо:
"Народному представителю от рабочих г.Шуи.