Борис Модзалевский – Разговоры Пушкина (страница 41)
— Прокатимся? — говорит он, когда я подхожу к машине. — По случаю весенней погоды.
Стиль его общения, как и стиль гардероба, тоже не меняется. Мне слабо верится, что его искренне интересует мое желание проехаться с ним на машине, как и то, что цель нашей встречи ограничивается намерением вместе порадоваться весне и солнечному деньку. Но у меня нет выбора, и я просто говорю, что это прекрасное предложение, после чего я огибаю машину и сажусь на пассажирское сиденье.
— Буду откровенен, — начинает он, как только мы трогаемся с места, — у меня масса срочных дел. И я с удовольствием отложил бы нашу встречу.
Как я уже отмечал, я все еще страховой математик. Я не могу не рассчитывать вероятности. И, хотя интонации Осмалы никогда не выдают его мыслей, я думаю, что принял верное решение, когда предложил Осмале встретиться без Лауры и Туули и не у себя в парке. Я хочу защитить обе свои семьи.
Осмала управляет автомобилем удивительно легко. В его манере держать руль есть что-то особенное; так же необычно выглядят его туфли, больше похожие на балетные пуанты. Машина скользит вперед мягко и плавно, но я понимаю, что мы не просто катаемся, а едем в какое-то мне пока не известное место. Возможно, этим объясняется, что я смотрю по сторонам с некоторой тоской, как будто вижу проплывающий мимо район Херттониеми в последний раз.
Мы подъезжаем к кольцевой развязке, делаем четверть круга и сворачиваем в сторону города.
— Мне пришлось, как говорится, связать между собой немало ниточек, — произносит Осмала, — хотя я не люблю прибегать к этому штампу. Он больше подходит для сыщиков-любителей. А мы с вами не любители, а профессионалы. Я в данном случае выступаю в качестве полицейского, а вы… в качестве владельца парка приключений и актуария.
— Именно так, — соглашаюсь я.
Потом мы довольно долго молчим. Осмала перестраивается с одной полосы на другую; когда мы останавливаемся на светофоре, проверяет свой телефон и читает сообщение, не без удовлетворения бросает: «Ну вот» и продолжает движение с прежними плавностью и ловкостью.
Мы почти у цели, когда я начинаю догадываться, куда мы направляемся. Естественно, я не делюсь своими предположениями с Осмалой. Это настолько удивительно, что, пока мы не зарулили на парковку, я все еще пребывал в сомнениях. Парковка почти пуста. Осмала подъезжает прямо к главному входу и выключает электродвигатель. Гул в машине стихает. Мы сидим и ждем.
— Сейчас охранник откроет дверь, — поясняет Осмала. — По дороге я получил от него сообщение. Должен признаться, я волнуюсь.
Я не говорю, что разделяю его чувства, хотя так оно и есть. Нервничает Осмала или нет, внешне у него это никак не проявляется; он одинаково бесстрастным голосом рассуждает о погоде и отдает приказы преступнику, палящему в белый свет из дробовика. Но вот появляется охранник, и мы выбираемся из машины.
— Что-то мне подсказывает… — Осмала на мгновение замирает, когда мы захлопываем за собой дверцы автомобиля, — Что сейчас мы увидим ту самую точку, которая венчает букву
Осмала уверяет охранника, что мы справимся сами, благодарит его, и тот, позвякивая связкой ключей на поясе, исчезает за темно-зеленой стальной дверью в боковой стене здания. Сегодня суббота, в бизнес-центре тихо, и даже лифты не напоминают о себе громкими сигналами.
Это, безусловно, способствует спокойному созерцанию искусства.
Работа Лауры Хеланто предстает во всем своем великолепии. Никто не бежит мимо, не загораживает обзор, никто не толкается — никаких помех. Можно позволить искусству увлечь тебя и захватить. Подтверждение своим ощущениям я нахожу в том, как ведет себя Осмала — он вздыхает, наклоняет голову то влево, то вправо, встает в пол-оборота, делает осторожный шаг вперед и назад, кивает сам себе — на все это уходит в общей сложности минут пятнадцать. Я ничего не имею против тишины, особенно когда она сопровождает восхищенный осмотр произведений Лауры Хеланто. Но сейчас меня гнетет неопределенность.
— Да, — наконец говорит Осмала и поворачивается на своих итальянских каблуках. — Долгое ожидание стоило того.
Мы находимся почти в самом центре зала, насколько я могу судить без проведения точных замеров, и смотрим друг другу в глаза.
— Я даже немного отложил свой выход на пенсию, — продолжает Осмала.
Не хочу изображать удивление и восклицать, что не могу в это поверить, потому что Осмала выглядит слишком молодо. Это было бы неправдой.
— Хотя, конечно, есть у нас люди, которые многое делали, чтобы избавиться от меня, — говорит Осмала. — В первую очередь, Ластумяки и Салми. Сейчас мы знаем почему. Они давно занимались тем, в чем я их подозревал, и не только. Просто я не обладал достаточной свободой маневра, чтобы с ними разобраться. Теперь другое дело. Да и Эльса Хяюринен разговорилась. Похоже, эта парочка ей тоже стала поперек горла. Я ее понимаю. Сам начинаю нервничать, стоит их вспомнить.
Осмала выдерживает небольшую паузу. Он выглядит взволнованным не больше, чем гранитная скала или старая проселочная дорога.
— В любом случае самое время поблагодарить вас, — произносит он. — Я не собираюсь допытываться, как вам удалось вынудить их раскрыть себя в нужном месте и в нужное время, хотя у меня есть кое-какие предположения.
Где-то внутри меня пробегает быстрая холодная дрожь.
— Подозреваю, что тут не обошлось без математики, — продолжает Осмала.
Я открываю рот, но не успеваю ничего сказать.
— Я так и думал, — кивает он, — поэтому и вызвал вас на этот разговор. Мы все обладаем, я бы сказал, базовыми знаниями, но есть вещи, которые не имеет смысла объяснять тому, кто все равно ничего не поймет. Бесполезно растолковывать сложное уравнение человеку, который не может сложить два и два, верно?
Я снова открываю рот, но опять не успеваю произнести ни слова.
— И в знак благодарности, — добавляет Осмала, — я возьму на себя смелость пообещать вам, что мой преемник не станет интересоваться вашей ролью в этой истории с лошадью…
— Я не…
— И пропавшим всадником, — продолжает Осмала, будто не заметив моей попытки ему возразить. — Пожалуй, я скажу так: мы знаем, кого искать и почему, и найдем обоих — и лошадь, и всадника. Или мой преемник найдет. Без вашей помощи. Математической или любой другой. Но больше — никогда! Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.
Думаю, что понимаю. Я говорю это вслух. Осмала, кажется, доволен моим ответом. Он снова принимается рассматривать стены и не отрывается от этого занятия тридцать одну минуту.
Обратная поездка в Херттониеми уже не вызывает у меня неприятных чувств. Осмала делится своими планами. В понедельник, в первый день его выхода на пенсию, они с женой собираются отправиться в Италию на экскурсию по музеям.
— Наверное, я поселюсь в галерее Уффици, — говорит Осмала.
Но до тех пор ему нужно закончить отчет о завершении предварительного следствия. Когда мы пересекаем мост Кулосаари, освещенный ярким весенним солнцем, Осмала интересуется, не желаю ли я добавить еще что-нибудь существенное для дела. Но по его голосу я понимаю, что он вряд ли испытывает недостаток информации, тем более что свой вопрос он задал, когда мы практически приехали.
Он останавливает машину прямо перед моим подъездом, хотя я и не говорил ему свой адрес. Мы смотрим друг на друга.
— Еще увидимся, — говорит Осмала и, прежде чем я успеваю ответить, продолжает: — Потому что, как я полагаю, художница Хеланто, какими бы восхитительными ни были ее работы, еще только в начале своей творческой карьеры. Я буду за ней внимательно следить.
И после краткой паузы добавляет:
— Как поклонник ее таланта.
Осмала не улыбается, но мне кажется, его суровое лицо излучает тепло.
— И вам желаю того же… — говорит он. — Цените то прекрасное, что рядом с нами.
Отвечаю, что для меня нет ничего важнее в жизни. Благодарю его за поездку и выхожу из машины.
Открывая дверь подъезда, еще раз оглядываюсь назад.
Кажется, маленький электромобиль все время ведет в сторону из-за веса его водителя. Разумеется, я никогда не скажу этого вслух, тем более Осмале. Как бы странно это ни звучало, он тоже стал мне кем-то вроде члена семьи. Мысленно я желаю ему приятной жизни на пенсии и удовольствия от всех возможных видов искусства.
Когда я поднимаюсь по лестнице, в моей голове мелькают эпизоды из прошлого.
Вот адвокат вручает мне документы и сообщает о смерти брата и о том, что я унаследовал парк приключений. Вот мой первый день в парке и враждебный прием со стороны его сотрудников, которые теперь превратились в настоящих друзей — мушкетеров, стоящих за меня горой, и все мы стали одной большой семьей. Парк «Заходи, здесь весело!», преодолев все трудности, процветает и на равных конкурирует с едва не разорившимся «Сальто-мортале», новые владельцы которого установили разумные цены и честно состязаются с нами, что идет на благо всей индустрии парков приключений. Да, я вижу мысленным взором и трупы — под куриными окорочками в морозильной камере кафе, в крокодиле из зеленого пластика, в черноте замерзающего озера, на удаляющемся от меня снегоходе… Но я по-прежнему не знаю, мог ли в тех ситуациях действовать по-другому. Впрочем….
Мне хорошо известно, почему я поступил так, а не иначе.
Я дохожу до нужной мне лестничной площадки. Путь к этой двери оказался для меня гораздо длиннее, чем от Северного Хельсинки до Восточного, от бюджетного района Каннельмяки до функционального Херттониеми. Это путешествие составило смысл всей моей жизни вплоть до сегодняшнего дня. Сегодня я понимаю, что тогда соединились две вещи, которые я считал несовместимыми. И теперь в моих руках ключ к целому миру.