Гораздо виднее были потомки другого — одного из младших — сына Григория Пушки — Константина Григорьевича, от которого, по прямой линии, происходил поэт. О сыне Константина — Гаврииле и внуке — Иване не сохранилось документальных указаний; правнук его — Михаил Иванович — в 1537 году упоминается как дмитровский помещик, — следовательно, он уже оставил, по своей воле или по распоряжению власти, новгородские места. Сын Михаила Ивановича — Семен Михайлович в 1567 году был вторым у знамени в Новгородском, против поляков, походе Иоанна Грозного, а в 1573 г., во время отправления в Новгороде, в присутствии царя, чина свадьбы его племянницы, княжны Марии Владимировны Старицкой, с королем Ливонским Магнусом, «вторые сорок соболей держал»; он имел двух сыновей: Федора (стольника, подписавшегося в 1613 году под грамотою об избрании на царство Михаила Федоровича Романова) и Тимофея Семеновича; последний — прямой предок поэта — был в 1597 году головою при Черниговском воеводе Ф. И. Шереметеве, в следующем — головою же «у ставления и дозору сторожей в Серпуховском Государевом по Крымским вестям походе», в 1601 году — в Цареве-Борисове городе, а в 1618 г. находился воеводою в Цывильске[13]. Из четырех сыновей его — Петр Тимофеевич, по прозвищу «Толстой» и «Черной» (пра-пра-пра-прадед поэта), в 1624 году, будучи назначен воеводою в сторожевом полку в Пронск, местничался с князем А. Ф. Литвиновым-Мосальским, а в 1627–1628 г. был воеводою в Тюмени; он был Рязанским и Московским помещиком, женат был (с 1618–1619 г.) на Елене Григорьевне Сунбуловой и умер в 1633–1634 году. Единственный сын его — Петр Петрович — был в 1648 г. стольником и принимал участие в церемониальном поезде при бракосочетании царя Алексея Михайловича с Марией Ильиничной Милославской. Он скончался в Москве в 1660 году; был женат дважды: первым браком — на Пелагее Федоровне Фефилатьевой, а вторымъ — на княжне Анастасии Афанасьевне Козловской,[14] о которой сохранились любопытные данные в «Дворцовых разрядах»: в 1675 году царю Алексею Михайловичу докладывалось дело «по роспросным речам стольника князя Ивана княж Петрова сына Козловского», «будто он, князь Иван, жил с племянницею своею с двоюродною, с Петровою женою Петрова сына Пушкина, с Настасьею с Офонасьевою дочерью, лет с десять и больши; и он, князь Иван, великому государю вину свою во всем том принес». Царь указал князя Козловского «отдать за пристава», а А. А. Пушкину — «послать под начал, до своего, великого государя, указу, в монастырь за Тверские ворота Пречистые Богородицы Страстные к игуменье Домне с подьячим тайных дел, и велено ее игуменье держать под крепким начальством». Сколько времени провела Пушкина в монастыре, неизвестно; впоследствии она переписывалась с царевной Прасковьей Иоанновной (род. в 1694, ум. в 1731 г.), из чего видно, что прожила она еще очень долго; одно письмо ее, писанное «из Алексинской деревни», напечатано в «Русской Старине» 1884 г. (т. XLIV, стр. 188).
Родной прапрадед поэта, Петр Петрович (сын предыдущего,[15] родился в 1644 г. В 1673–1681 гг. он с отличием участвовал в войне с турками и крымцами, за что пожалован был от царей Иоанна и Петра Алексеевичей вотчиною в Галичском уезде, в волости Великой Пустыни; в грамоте от 12 марта 1686 г., которою давалась Пушкину вотчина, сказано, что государи пожаловали его «за многую службу, что он во время войны с Салтаном Турским и с Ханом Крымским, как они в 181 (т. е. 1673) году приходили сами особами своими, а после того Салтан же Турской присылал визиря своего и многих пашей с войсками и Хана Крымскаго с ордами под Малороссийские городы, служил отцу их… и им, царям… будучи в полках с боляры и с воеводы с начала тое войны во вся лета по 189 (т. е. 1681) год». В 1677 году Петр Петрович, будучи стольником, управлял, с боярином князем М. А. Голицыным, Владимирским Судным Приказом, в 1683 г. межевал земли в станах Московского уезда, а в 1686 г., 22 мая, вместе с некоторыми родственниками, подал роспись рода своего в Разрядный Приказ. В правление царевны Софьи, в 1689 г., он участвовал во втором крымском походе князя В. В. Голицына, был им прислан оттуда в Москву и упоминается в похвальной грамоте царей князю Голицыну. П. П. Пушкин скончался в Москве 12 февраля 1692 года, всего 48 лет, и погребен был, вместе с отцом, в Ворсонофьевском девичьем монастыре. Женат он был, с 1679–1680 г., на Федосье Юрьевне Есиповой, от которой имел пятерых сыновей (Ивана, Леонтия-Льва, Александра, Илью и Федора) и дочь Аграфену, выданную за стольника Ив. Ив. Безобразова; из них Александр Петрович был родным прадедом поэта по отцу, а Федор Петрович — прапрадедом со стороны матери.
Александр Петрович Пушкин родился, вероятно, в 90-х годах XVII века; в 1708 году он получил в Сурожском стану Московского уезда д. Ракову с пустошами, в 1713 году делился наследством с братьями Ильею и Федором; в 1718–1719 г. был солдатом л.-гв. Преображенского полка, где в 1722 году был каптенармусом. Около этого времени он женился на Евдокии Ивановне Головиной, дочери одного из любимых «деньщиков» Петра Великого, впоследствии генерал-кригскоммиссара и адмирала — Ивана Михайловича Головина (ум, в 1738 г.) от брака его с Марьей Богдановной Глебовой. Брак этот был несчастлив: Евдокия Ивановна в 1725 году была убита своим мужем; поэт пишет про своего прадеда, что он «в припадке ревности или сумасшествия зарезал свою жену, находившуюся в родах». Александр Петрович прожил после этого недолго и «умер в заточении»; как показывали его дети в прошении, поданном имп. Петру II 25 февраля 1728 г., он «в 1725 году… по смертноубийственному делу… своей жены, указом блаженные и вечнодостойные памяти Ее Импер. Величества, взят (был) в С.-Петербург к гражданскому суду и умре». После его смерти остались двое малолетних детей — Лев и Марья; заботы о сиротах перешли, по-видимому, к их деду, И. М. Головину, который, между прочим, и подписал за внуков вышеуказанное прошение. А. П. Пушкин были сам по себе довольно состоятельным человеком, владея поместьями в Московском, Дмитровском, Коломенском, Рязанском, Зарайском и др. уездах;[16] кроме того, в 1718 году он, по завещанию своего двоюродного деда, стольника Ивана Ивановича Пушкина (ум. в 1717 г.), получил все его имения, в том числе и историческое с. Болдино (Арзамасского уезда). Пожалованное деду Ивана Ивановича — Федору Федоровичу Пушкину, в 1619 году «за Московское осадное сиденье», оно перешло сперва к сыну его — окольничему Ивану Федоровичу, а затем и к внуку — Ивану Ивановичу, завещавшему его А. П. Пушкину. Таким образом, Болдино, с именем которого связано столько светлых воспоминаний о творчестве поэта в расцвете его таланта, находилось в роду Пушкиных уже 100 лет перед тем, как перешло к Александру Петровичу, — и последний уделял ему много внимания и заботливости, стараясь, путем покупок у соседей, еще более расширить имение. В малолетство его детей, Болдиным распоряжался И. М. Головин, а в 1741 г. оно перешло, по разделу с сестрой — М. А. Ушаковой, к Льву Александровичу Пушкину, позднее — в 1780 г. — прикупившему к Болдину еще деревню и пустошь.
Лев Александрович, дед поэта, родился 17 февраля 1723 г. Будучи в детстве записан в л.-гв. Семеновский полк, он в 1739 г. определен был капралом в артиллерию в которой и прослужил до выхода своего в отставку, в сентябре 1763 года, подполковником. При вступлении на престол императрицы Екатерины II, в 1762 году, он, как свидетельствует поэт, «во время мятежа остался верен Петру III и не хотел присягать Екатерине и был посажен в крепость вместе с Измайловым».
Мой дед, когда мятеж поднялся
Средь Петергофского двора,
Как Миних, верен оставался
Паденью Третьего Петра.
Попали в честь тогда Орловы,
А дед мой — в крепость, в карантин,
говорит он в «Моей родословной». В крепости Лев Александрович «содержался два года», был оттуда «выпущен по приказанию Екатерины и всегда пользовался ее уважением. Он уже никогда не вступал в службу и жил в Москве и в своих деревнях». «Дед мой», рассказывает поэт в другом месте, «был человек пылкий и жестокий… Первая жена его, урожденная Воейкова, умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму за мнимую или настоящую ее связь с французом, бывшим учителем его сыновей и которого он весьма феодально повесил на черном дворе[17]. Вторая жена его, урожденная Чичерина, довольно от него натерпелась. Однажды он велел ей одеться и ехать с ним куда-то в гости. Бабушка была на-сносях и чувствовала себя нездоровой, но не смела отказаться. Дорогой она почувствовала муки. Дед мой велел кучеру остановиться, и она в карете разрешилась чуть ли не моим отцом. Родильницу привезли домой полумертвую и положили на постелю всю разряженную и в бриллиантах. Всё это», прибавляет поэт, «я знаю довольно темно. Отец мой никогда не говорит о странностях деда, а старые слуги давно перемерли». Рассказ поэта о его деде не поддается проверке за исключением факта с повешением учителя: в имеющемся у нас формуляре Л. А. Пушкина значится, что он «за непорядочные побои находящегося у него в службе Венецианина Харлампия Меркадии был под следствием, но по именному указу повелено его, Пушкина, из монаршей милости простить». Эти-то «непорядочные побои» и послужили, вероятно, материалом для создания легенды о жестокой расправе Пушкина с учителем. Быть может, также несколько преувеличены и рассказы о других его «странностях». По крайней мере С. Л. Пушкин, прочитав в «Сыне Отечества» 1840 г. впервые напечатанный тогда отрывок из записок сына,[18] счел обязанностью вступиться за «священную память» своего отца, «добродетельнейшего из людей» — и писал[19] по этому поводу: «Он был любим, уважаем, почитаем даже теми, которые знали его по одному слуху. Взаимная любовь его и покойной матери моей была примерная. Никто не помнил и не слыхал ни о малейшем отступлении от верности, от должного уважения друг к другу во всё продолжение их 30-летнего союза. История о французе и первой жене отца много увеличена. Отец мой никогда не вешал никого. В поступке с французом участвовал родной брат его жены, А. М. Воейков; сколько я знаю, это ограничилось телесным наказанием — и то я не выдаю за точную истину. Знаю, что отец мой и в счастливом супружестве с моею матерью с нежностью вспоминал о первой жене своей». Далее Сергей Львович возражает против рассказа «о смерти на соломе в домашней тюрьме» М. М. Пушкиной и приводит малоубедительные доводы: «Кто не знает, что в XVIII столетии таковые тюрьмы не могли существовать в России и Москве? Правительство потерпело бы такое ужасное злоупотребление силы и власти? Родные ее не прибегли бы под защиту законов? После такого жестокого поступка сохранили бы они родственную, дружескую связь с отцом моим?» и т. д.
