Борис Лейбов – Мелкий принц (страница 37)
– Я займусь. Я обязательно займусь. Раз такое дело…
Следователь бормотал достаточно громко, чтобы быть услышанным.
– Я бы никогда не донесла на вас, – выпалила она, и Сажин замер, повернутый к ней сгорбленной спиной.
– Вы хоть и обижали меня, но детей вы бы не обокрали. Вы не плохой. Я знаю. Знаю, что любите матчизну. Хоть и ошибались.
Сажин развернулся, не окончив путь до окна, и с середины комнаты в два исполинских шага очутился перед лицом свидетеля. Несколько страшных мгновений она была в замешательстве от его неожиданной близости.
– Люблю, – искренне прошептал он, – люблю. Вы только успокойтесь.
Он взял со стола бумагу, ручку и звучно поцеловал плечо бюста.
– Запишите! Запишите, пожалуйста, все. Это знак. Знак, что мы встретились, спустя целую жизнь.
Свидетель писала, ни на что не отвлекаясь, до первого света. А Сажин снова ходил, неожиданно часто курил и все лепетал о раскаянье, о знаках и неисповедимости.
Ночь принесла в Шуйск первые заморозки, что обнаружилось только днем. Сажин стоял под указателем «О. Рюминское» в то же самое время, что и вчера. Он то стучал мыском по замерзшей луже, то пружинил на посеребренной траве. Борщевик, до недавнего времени сгорбленный и бесцветный, стоял теперь гордым царевичем и своим телом, покрытым изморозью, отражал солнце во все стороны. Водитель крошил гостиничный хлеб для вчерашнего поползня. «Вдруг вернется», – надеялся Сажин.
Оледенелый грунт сообщил о второй машине издалека. «Как хорошо затихает мир в мороз», – думал следователь. Бок не болел. Голова не кружилась. Сажин чувствовал себя неожиданно неплохо после беспокойной ночи. Паша опустил окно и поднял сначала портфель. По напряженной шее секретаря и по тому, как дрожит его кисть, Сажин понял – тяжелый, и одобрительно кивнул. Секретарь опустил чемодан и поднял папку с делом. Из-под черной кожи проступала прямоугольная грыжа. Сажин еще раз кивнул, но сдержаннее, как англичанин.
– Передал? – спросил уполномоченный.
– Передал, – ответил Паша.
– И про прислугу в доме?
– И про прислугу.
– Когда вернешься с проверкой, Паша… Ну, скажем, в декабре, первым делом проверишь, что их нет. Ни той, ни этой. Проверишь стройку. И…
– И кладбище, – закончил за руководителем Паша.
Сажин помолчал и махнул рукой в сторону Москвы. Проводив машину взглядом, он извлек из кармана показания и поджег их. Он курил свою последнюю сигарету, так он себе пообещал только что, пока грехи Иды Ириновны прогорали в прах. Затем он расположился на заднем сиденье, откинул голову, прикрыл глаза и решил не думать в дороге ни о чем плохом, только о дружочке.
Упражнение
К обеду дождь перестал. В черных лужах на разбитой дороге блестело солнце. Редкие капли разбивались о крышу. Умытая сирень лезла в окно.
Под потолком кружила муха. Крыжовник, напудренный сахаром, поманил ее, и жужжание прервалось. Она опустилась на блюдце и злодейски потерла лапки.
Широкий нос Алевтины Павловны, с множеством закупоренных пор, походил на неспелую еще клубнику. Он-то и выбился из-под шерстяного платка, обнажился и соблазнил комара. Сам укус не нарушил бы предобеденной дремоты, но его нытье…
– Ах ты, боже мой! – присела растревоженная Алевтина Павловна. Комар сделался алым пятном на шершавых обоях. Эхо шлепка разошлось по коридору, прозвенев и в прочих спальнях. Удивленная кошка подняла голову, огляделась, поморгала и воротилась в сон.
В дверях топтался мужик и без толку таращился в пол.
– Ох, – думал он про свой дырявый сапог.
– А? Степан, – Алевтина Павловна последовательно возвращалась в этот день. В его события и поручения. – Принес? За чем посылала.
– Принес, Алевтина Павловна, как не принесть. Час как из лавки. Вот жду. Не бужу.
Старый слуга не знал, чем занять руки, а держать их в карманах было бы немыслимо, и он целился из указательного пальца в указательный палец и медленно сводил их, чтобы состыковать не глядя.
– Ну! Оставь и ступай.
Степан крякнул на радостях – про сдачу-то не спросила, видать, выспалась – и спешно вышел, пятясь.
Хозяйка взяла тетрадь, провела расчесанным носом по свежим листам и встряхнула запечатанный пузырь чернил. Из сердечных недр, как писала она в повести, изнутри, волнами бежал трепет. Письменные принадлежности были дорогими и славными. Они важные составляющие ее увлечения, ее «Экзерсиса» – предполагаемое название, выведенное в заголовке, украшенное вензелями и дважды подчеркнутое. Дорогое перо – залог удачи.
Не поправляя мятых волос, Алевтина Павловна перебралась с кровати в кресло и позвонила в колокольчик, окончательно разбудив и расстроив кошку. Та выбежала, а помещица, не оборачиваясь на подоспевшую девочку, велела чаю.
– Где же, где же, – разбирала записи, оставленные ночью. – Вот! Благожелательно – а как же еще – мигали звезды!
– Не то… – ворчала Алевтина Павловна и перелистывала записи. Начать следовало только с последней точки. Очередной ритуал, кормящий муз.
– Кити подперла кулачками подбородок и поджала губы – так, в представлении сочинителя, героиня капризничала. По замыслу, обиды были Кити к лицу. Она вдруг становилась желанной, как штрудель в пост. Но выходило путано – ведь от волнения вздымалась грудь, хотя в первых главах Кити обладала мальчишеской фигурой и балетной выправкой – что бы это ни значило. Видимо, к середине романа располнела, как ее автор.
Не бывалая замужем, но устроенная отцом, Алевтина Павловна портилась и нравом, и телом. Порча ускорилась после смерти родителя. Можно было пренебречь приличиями и порядками, обедать дважды и чаще лежать. Унаследовав дом, огороды и пекарню с бакалейной лавкой, она постепенно полнела, и от лишнего времени сделалась раздражительной. Резкие черты заплыли. Лицо приняло выражение постоянной доброты. Нервы она лечила сладким чаем, а чай пустым пить было не принято. Отрыдав отца, ревнителя щей и красных рубах, она принялась за роман, который бродил в ней всю ее жизнь, и, отвлекаясь от жизни настоящей, не следила, как та быстро проносилась стороной. В следующую пятницу именины – сорок семь. Алевтина Павловна отхлебнула чай и откусила от сухаря, густо смазанного вареньем. Закусила крыжовником и поморщилась. «Подругу не позову, – решила она. – Слишком на лицо стала стара. Только раздражает. И смеется дурно. Как купчиха».
Тучная и хмурая, как гроза, Алевтина Павловна выдохнула жар кипятка, смахнула со лба испарину и возвратилась к труду.
– Нечего отвлекаться, – саму себя заверила и настроилась.
– Вот! – Уже светало, когда она вчера улеглась, оставив Генриха, томимого ревностью, у перламутровой шкатулки с револьвером. Признаться, оружие в руках любовника было таким же лишним, как берет на голове художника или усы на лице покойника. Видимо, не устоял перед тихой улыбкой и струящимся золотом волос своей и одновременно чужой Кити. Как тут не послать слугу в оружейную лавку?
Нелюбимого мужа Кити Алевтина Павловна в сюжет еще не вплела. Верно, еще не придумала. К середине повествования он все еще был тенью, пропадающей в канцеляриях и ведомствах. Незавидная участь поджидала его, кем бы он ни был. В последней главе Генрих все же убьет его из того самого шестизарядного. Ну а Кити бросится в Неву. Раз уж в реку, то в самую большую. Смерть в канале сузила бы масштаб трагедии. Роковой финал Алевтина Павловна носила под ребром еще задолго до первого написанного слова, которым было «однажды». Развязка и название были ей известны наперед.
Ветер поднял занавеску к потолку. Вырванные, скомканные страницы разнесло по комнате. Алевтина Павловна потянулась было к рукоятке на раме, но небо всполохнуло и залилось раскатным громом, будто Бог поперхнулся и закашлялся, и она, ахнув, осталась сидеть.
– Степан!
По паркету зашуршал старческий мелкий бег.
– Ты чего окна пооткрывал? Мало нам комаров? Простудить меня не боишься?
– Ах, как же это так! Сейчас, сейчас…
Степан не был ловок. С третьего раза рама поддалась и захлопнулась. Старик одолел непогоду. Занавеска смирно повисла.
Постояв виновато с полминуты и не дождавшись предполагаемой брани, он тихо вышел, как крадущийся вор мимо спящего потерпевшего.
– Снова льет, – Алевтина Павловна смотрела на улицу как завороженная. Болела шея, и она терла ее ребром ладони, но от окна не отрывалась. Лужи разошлись, объединились и покрыли дорогу. Березы в соседском дворе сгорбились и заходили маятником. Чумазые дети забрались под лавку и продолжили возню. Пастух прогнал перепуганную корову.
– Любви возвышенной тут взяться неоткуда, – заблуждалась Алевтина Павловна. – Пламя, горящее изнутри, наступило бы тут в навоз. Так автор поселил своих героев в столице. Высокомерного Генриха в Конюшенном переулке. Она была там однажды, еще девочкой, когда отец неожиданно взял с собой на выставку. Ей запомнился нарядный дом с палладианской колоннадой. Лепнины на нем было, как на рождественской елке свечей. Из высокой двери с ручкой в виде львиной головы, прикусившей кольцо, вышел сутулый господин с серым лицом, в перчатках, в пальто с тощим городским воротом и тонкой тростью без изысков на набалдашнике – так, простая серебряная рукоять. Он прошел мимо нее, и все. Больше о городе она не помнила ничего.
Кити (и все же, почему не Катя, вы ведь не встречали прежде Кить, разве что в журналах) жила на Выборгской стороне, где невесть почему в воображении Алевтины Павловны, проживали люди благородные, но от денег пострадавшие, что бы это ни значило.