Борис Левандовский – Донор для покойника (страница 44)
* * *
Гера в Риге ...
Почти всю неделю комната оставалась пустой. Изредка, чтобы вытереть пыль или полить цветы, заходила мама.
Она старела (наверное, там и потом он не уловит разницы): под глазами уже были очертания темных мешков, морщин почти не прибавилось, но теперь они углубились и больше бросались в глаза. Пока он так торопил время, мечтая поскорее вырасти и стать взрослым, то - словно требуя за это платы - был беспощадным к его маме.
Перед тем, как выйти из комнаты, мама бросила странный пристальный взгляд на портрет. Не такой, каким обычно матери смотрят на фотографии своих детей. Она как пыталась рассмотреть что-то за ним, как человек, внезапно чувствует, что за ней наблюдают.
Этот взгляд был хорошо знаком Гэри-в-портрете - именно так часто смотрел на него он сам, особенно после прошлого лета. Тогда за одну неделю у него было две яркие галлюцинации: обе связаны с загадочным сухим чудовищем ...
Гера-в-портрете еще не понимал, чем вызваны эти кошмары. Зато голос в его голове нашептывал, что часть тебя уже знает ... Его взгляд тогда останавливался на портрете, словно намекая на какой-то не очень четкий, но все же существующий связь. И шло время, и это случалось все реже. А уже перед самой поездкой в Ригу Гера порой и вообще не замечал своего изображения.
И вот вдруг комната впервые исчезла, точнее, возникло другое помещение.
Это было купе пассажирского поезда, в котором Гера возвращался из Риги домой. Но с первого взгляда было понятно даже двенадцатилетнем мальчике, не то, в котором Гера должен ехать. Потому что это было купе проводника. Завалено одеялами, с раковиной для мытья стаканов ...
Раздет Гера лежал на нижней полке, а на нем сидела голая женщина - очень высокая и очень мускулистая (как показалось Гэри-в-портрете). На полу у полки валялся одежда: его и ее.
Было сразу понятно, чем они занимаются. Это имело много названий, и двенадцатилетний Гера часто думал, почему одни считаются приличными, другие - не очень, а третьи можно было произносить вслух только в компании близких друзей, - если все они означают одно и то же?
Сначала оба они просто целовались, причем Гера - очень скованно и неуклюже - как, наверное, все юные и неопытные любовники. Чего совсем нельзя было сказать о проводницу. Она при этом старалась быть снисходительной и терпеливой, как с ребенком, делает первые шаги.
Все произошло быстро и просто, он и не заметил, как уже оказался голым в ее купе.
Внутренне Гера еще мусолил мысленно ее откровенный вопрос, поставленный бы между прочим, когда он пришел попросить сахара к чаю. Она спросила: «Парень, мне кажется, ты еще девственник, га-а-а?» А когда он оторопел с протянутой к цукернички рукой, она рассмеялась, как после удачной шутки. Но вдруг совсем серьезно добавила: «Мы могли бы это исправить».
Гера пришел к выводу, что в реальной жизни все так и должно происходить.
Когда волна мальчишеской смущения стала уступать место страсти, он даже попытался взять инициативу в свои руки.
Именно тогда и началось самое ужасное ...
Первый раз она укусила его не сильно. Гера почти не обратил на это внимания. А когда в голове уже забил тревожный звон и он понял, что происходит что-то не то ... то попытался вырваться из-под нее.
Она укусила его снова ... снова ... и снова. Он вырывался уже изо всех сил, но безрезультатно, - проводница оказалась намного сильнее. Паук схватил жертву и не собирался выпускать ...
Когда он хотел закричать, она просто заткнула ему рот своими смятыми трусиками. И он просто беззвучно плакал ... Не от боли, а от унижения и беспомощности. Вскоре его тело покрылись множеством лилово-красных следов от укусов ...
Для шестнадцатилетнего Геры этот ужас длился невероятно долго. Чудовище, сидело на нем, успело несколько раз перевоплотиться: в огромную дикую обезьяну, в вампира, у голодного тигра, и даже ... Но для двенадцатилетнего Геры-в-портрете это длилось, может, две с половиной минуты, если бы там существовал время.
Когда все закончилось (для нее, но, конечно, не для Геры - для него все теперь только начиналось), женщина хрипло рассмеялась, и этот смех еще очень долго преследовал Геру в мучительных навязчивых воспоминаниях. Затем она отпустила его и начала обыденно одеваться.
«И запомни, котик, - сказала она мягким голосом, пока он, пряча глаза, натягивал на себя одежду, - если кому-то расскажешь, я заявлю, что это ТЫ пытался меня изнасиловать, а я защищалась. Как ты думаешь, кому из нас поверят, га-аа? - она хихикнула. - Будь вежливым мальчиком », - и поцеловала его в щеку. Гера едва не упал, запутавшись в собственных штанах ...
Гера-в-портрете не увидел, как тот Гера провел ночь, как ожидал минуты, когда поезд остановится на последней станции, как прятался в своем купе, боясь столкнуться с ней, вздрагивал при каждом открывании дверей другими пассажирами ... - потому что перед ним снова была только его комната.
На следующее утро шестнадцатилетний Гера вернулся.
В тот же день над его письменным столом исчез большой цветной календарь со смуглой красавицей в купальнике ...
Гера заканчивает школу ...
Вступает в институт ...
Иногда (уже после случая в поезде) в Геры-в-портрете возникает впечатление, что его протягивает через грязные и темные закоулки жизни, которые он только должен пройти ...
Окончание института ...
Женщины снова интересуют его, но ...
Родители, особенно папа, выглядят уже старыми. Не совсем древние, конечно, но годы берут свое.
Сразу после окончания института он устраивается на работу.
Герман - взрослый человек ...
С девяносто шестого года начались события, которые внесли большие изменения в его жизни. Две из них произошли почти одновременно: они с Алексом основали собственную страховую компанию и его родители эмигрировали в Канаду. Он теперь живет один. Его комната преимущественно пустует.
Он переезжает в большую новую квартиру ...
Портрет теперь висит в просторной, светлой, красивой, дорого меблированной комнате.
Герман много работает, часто ездит в командировки, основную часть свободного времени проводит дома, слушая музыку, читая или смотря телевизор; иногда у него гостит Алекс с женой, но, похоже, их дружба давно осталась в прошлом ...
Начало марта девяносто восьмого года ...
Герман возвращается домой из служебной командировки в ужасном состоянии. В конце следующего дня его забирает «скорая». Острый перитонит. Врачам едва удается его спасти ...
Именно тогда Гера-в-портрете увидел больше. Гостиная удалилась, как когда-то его детская комната, и возникло больничную помещения. Это случилось ночью, на вторые сутки пребывания Германа в больнице.
Он лежал на кушетке в процедурном кабинете. Ему делали переливание крови под присмотром и с непосредственным участием высокого худощавого врача. Тот был его донором. Врача звали Феликс Лозинский. Хирург лежал на соседней кушетке и внимательно следил за проведением процедуры. Он был единственным донором для Германа. У него было лицо крайне уставшей и изможденной человека. Правая рука Лозинского, согнутая в локте, лежала на груди; засученными рукавами халата был поплямлений кровью.
Герман оставался без сознания. Выглядел ужасно. Когда переливания было завершено, ему поставили капельницу ...
Врач (Лозинский в тот момент дежурил в отделении) распорядился не тревожить пациента и перевезти в палату интенсивной терапии позже. Затем отпустил обоих медсестер, сказав, что присмотрит за Германом, тем более в ближайшие несколько часов это максимум, что он может сделать. Вмешиваться Лозинский приказал только в крайнем случае.
Через минуту они остались одни. В процедурном кабинете, как и раньше, горел яркий свет. Тишину нарушало только дыхание двух мужчин.
Но они недолго оставались сами, хотя дверь не открывалась ни разу.
В процедурном кабинете возник маленький врач, кругленький и розовощекий, очень похож на доброго доктора Айболита. И еще одна фигура - гораздо крупнее, чем-то напоминала санитара. Лицо санитара было плоское, как нарисовано, долгое расстегнутый халат (поскольку на нем не было пуговиц), открывал мощные безволосые грудь и мускулистый живот.
Неожиданные посетители напоминали движущиеся фигурки, созданные дыма.
Маленький доктор, похожий на Айболита (в двенадцатилетнего Геры почему-то возникла уверенность, что его стоит называть Ай-Болит), подошел к спящему Лозинского и заговорил. Голос у него был приятный.
«Ты, наверное, не очень обрадовался бы нашей встречи, Феликс, если бы мог знать, - мягко произнес Ай-Болит, - если бы ... - он захихикал, - ... ты знал обо всех наших встречах. Но сейчас ты снова можешь мне сделать одну маленькую услугу. Я согласен и на такое сотрудничество ... коллега, - он снова хихикнув и вытащил из кармана своего белого аккуратно халата что-то похожее на шприц с длинной иглой. Внутри была какая-то скользкая темно-серая субстанция (хотя это и находилось внутри шприца, в Геры возникло ощущение чего именно скользкого). - Это мой малыш. Я очень долго работал над ним, и для меня очень важно, чтобы ты, Феликс, все выполнил правильно. Я полагаюсь на тебя. Может, когда я вознагражу тебя, если ты пожелаешь ... если прекратишь упираться ... »
Затем он заключил странный шприц в руку Лозинского и дал короткие четкие указания.