Борис Левандовский – Донор для покойника (страница 23)
- Телефон? - от отца никогда нельзя было так просто отвертеться. - Значит, телефон? - и неожиданно взорвался: - Прекратите мне играть, я вам не мальчик! По-вашему, я не способен отличить голос собственного сына от ... Позовите Германа! И вообще, кто вы такой?
Несколько секунд Герман молча размышлял.
- Немедленно позовите Германа! И не начинайте убеждать, что я набрал неправильный номер!
Герман уже жалел, что вообще коснулся телефона - он не ожидал такого поворота действий.
- Я хотел бы вас предупредить, молодой человек ... не знаю, какой вы там ... что ваше присутствие в доме моего сына в столь позднее время ... которая там у вас? - около часа ночи? - мне очень не нравится! Объясните, где Герман и что вы там делаете Учтите, я прямо сейчас могу связаться с кем во Львове, чтобы проверить, что там творится! Вы поняли меня?
Хуже всего то, что старый действительно мог это сделать. Однако, пока отец произносил свою тираду, Герман собрался с мыслями (точнее, почувствовал ледяную безразличие к тому, что происходит), и угроза старого, его ни немножко не взволновала.
- Послушайте, для чего вся эта паника? - холодно улыбаясь, сказал он прямо в трубку, уже приведенную в нормальное положение. - Герман сейчас просто в командировке по делам компании, вот и все. А перед отъездом попросил меня присмотреть за его квартирой ... Жалею, что он забыл вас об этом предупредить.
Старый некоторое время молчал.
- А вы, простите ... кто?
- Друг.
- Ах, вот как ... друг, - Герман наконец понял тон отца ...
«Он считает меня гомиком»
Если отец раньше только подозревал, то теперь - с этого момента - знает сексуальные наклонности своего сына.
Поводом для этих нелепых подозрений послужила резкая перемена в поведении Германа после поездки в Ригу в шестнадцать лет (отец, очевидно, догадался, что с ним за то недельный промежуток времени - бесконтрольный промежуток - то случилось). После этого он резко прекратил встречаться с девочками (и избегал разговоров на эти темы), сидел дома или проводил время исключительно в мужском обществе, чаще всего с Алексом.
Сейчас Герман готов был поклясться, что старый уже тогда пытался уловить в его поведении какую-то чопорность и характерные для «голубых» манеры.
Отец наверное думал, что упустил что-то важное в прошлом, когда так и не смог понять своего сына до конца. А сейчас он считал, что нашел доказательства давним подозрениям (когда он произнес «Ах, вот как ... друг ...» - в его интонации прозвучало какое-то горькое торжество и образа. Наконец он застукал любовника Германа ночью в его квартире.
Сейчас эта ситуация могла Германа только развлечь: старый искренне считал, что гомосексуализм - худшее, что может случиться с его сыном.
- И когда же он вернется? - спросил отец сдавленным голосом, в котором четко звучали нотки враждебности и брезгливости.
- Пока точно не известно. Это будет зависеть от того, как сложатся обстоятельства на месте ...
- В каком он городе? - резко перебил старик.
- Э ... в Киеве.
- Герман не оставлял номер тамошнего телефона?
- Нет к сожалению.
- Так когда же он все-таки намерен появиться дома?
«Ого! Оказывается, старый способен устроить перекрестный допрос даже по телефону! », - отметил Герман.
- Может, через две-три недели.
- А вы что там у него ... спите?
- Не каждый день, раз или два в неделю.
- Значит, Герман отсутствует уже давно?
- Где недели две, или, точнее, девять дней, - поправил Герман, назвав дату своего Похоронного Турне, - частично, это было даже правдой, - Герман - тот Герман - поехал именно тогда. И еще не вернулся.
Что же касалось дат его возвращения ...
- Что ж, хорошо, - уже спокойнее сказал отец, - недели через две я обязательно перезвоню, - он особенно подчеркнул «обязательно».
Герман кивнул, словно старик мог его видеть, и посмотрел себе под ноги, где на полу за время их беседы образовалась лужа свежей крови. Она скапывала с шеи оторванной собачьей головы, которую Герман держал правой рукой за одно ухо. Второе свисало вниз вдоль морды, покрытой рыжевато-коричневой шерстью. Разинутая пасть обнажала желтые зубы и нижние клыки; между ними вывалился, покачиваясь в такт движениям Германа, долгое грязно-розовый язык. По краям пасти застыла кровавая пена. Открытые глаза, которые уже затягивались тусклой пленкой, грустно смотрели окружающее пространство.
- Если Герман вернется раньше, передайте, что звонил отец. Ну, счастливо ... друг, - не дожидаясь ответа, старый положил трубку.
- Счастливо ... - ответил в пустоту Герман.
Затем поднял голову дворняги на уровень своих глаз, вернул мордой к себе и посмотрел в ее мутные зрачки.
- Ты слышал? Он считает меня педиком! - собачья голова невнятно покачивалась, будто взвешивая каждое слово. - Нет, он действительно ...
В этот момент невидимая могучая рука швырнула Германа на пол ...
Голова собаки с грохотом рухнула на паркет и, как бильярдный шар, покатилась по комнате, брызгая на все стороны кровавыми плевками, - пока не наткнулась на портрет маленького Геры.
Герман бился в конвульсиях, сжав ладонями виски.
Начался третий приступ ...
раздел 7
Лозинский
В вторник, 28 сентября вечером Лозинский зашел в свою квартиру и хлопнул дверью так, что на пол посыпалась штукатурка. Настроение было препаскудный, как никогда раньше за все время, что он проработал в городской больнице номер X.
НЕ разуваясь, врач прошел в единственную комнату; по паркету потянулись мокрые грязные следы. На дворе уже неделю была плохая погода, мрачные низкие тучи нависли над Львовом, словно стянуты магнитом со всех концов земли.
Лозинский стал посреди комнаты, нервно теребя рукой щетинистый подбородок. Наконец он заметил, что до сих пор держит смятую мокрую зонт, и с силой швырнул ее в коридор. На душе как отлегло, когда она глухо врезалась в вешалку и полетела вниз, сбивая с крючков дешевый пластиковый набор обувных ложек.
Лозинский присел на край дивана с неубранной постелью и медленно начал разуваться. По дороге из больницы он несколько раз шел в глубокие лужи, и его носки выглядели теперь так, как на них вообще не надевали ботинки.
Лозинский мрачно выругался и отнес мокрую обувь сушиться на батарею, думая, что старым ботинкам, к которым он привык за последние восемь лет, вскоре придется дать отставку. А жаль, офицерские ботинки - паршивая, но такая родная казенщина - были получены им еще на службе, только за полгода до того, как комиссариат списал его с «состоянием здоровья». Статья такая-то, пункт такой-то.
Те же полгода с пятнадцати лет службы военным хирургом.
Врач Лозинский - высокий сорокапятилетней человек с худым смуглым морщинистым лицом - выглядел лет на десять-пятнадцать старше. Над правой бровью тянулся длинный бледно-розовый шрам как «достопримечательность» шести годам, которые проработал полевым хирургом в стране, где среди высоких гор и ущелий бродят злые бородатые люди с оружием и говорят чужой гортанном языке. Эти годы он часто вспоминал с ужасом и болью ... но одновременно с каким-то ностальгической грустью. «Памятников» у него сохранилось немало и под рубашкой. Еще больше - там, где никому не дано увидеть глазами.
В квартире Лозинского были только самая необходимая мебель: старый диван, небольшой стол, несколько стульев, тумбочка и массивная трехстворчатый шкаф. На полу в углу комнаты стояли две книжные полки, забитые детективами в мягких обложках и подшивками журналов. У окна - старый черно-белый телевизор «Электрон» на четырех тонких ножках.
После развода в прошлом году с женой квартира первые несколько месяцев казалась ему пустой и молчаливой, как город, покинутый жителями. Теперь он уже не представлял возвращения к прежней жизни. Привык быть сам, привык неожиданно быстро и, кажется, навсегда. За последние два месяца ни разу не упомянул женщины, с которой прожил более двадцати лет. Сейчас она вышла замуж за отставного генерала и переехала в Москву, где теперь живет и сын, заочно обучаясь в мединституте.
Лозинский подкурил от конфорки плиты «Приму» без фильтра и занялся приготовлением нехитрой ужина.
Уйдя из армии, он остался без дела. Обращался в штаб с просьбой найти ему «достойное место для применения знаний и опыта военного врача». Но получал только отказы - иронически презрительные, иногда даже грубые. В армии есть сокращение, кому нужен списан ранен солдат, пусть и медик. Просился в военный госпиталь округа - не брали. Ему было тогда под сорок, а жизнь, казалось, шло из-под ног. Затем несколько лет пустого гнетущего существования, слегка разбавленного книгами, телевизором и случайными беседами за пивом.
В конце концов, летом девяносто пятого он решился обратиться в одну из городских больниц. Это, конечно, не госпиталь, но ... получать мизерную пенсию, провожать утром жену на работу, а вечером встречать ее, словно не человек, а старый больной отец - это представлялось большим несчастьем, чем работать с гражданскими.
Он знал заранее, что трения в отношениях с новыми коллегами ему гарантированы. Знал ли предполагал существование уродов, типа Маркевича - с их самодовольной болтовней, цинизмом и подлостью. Его сознательно тошнило от их присутствия - всех этих засран лицемеров, философствуют об общем благе и дают штампованные клички своим женам, как домашним животным ...