Борис Лапин – Ничьи дети (сборник) (страница 32)

Вездеход быстро прошмыгнул через уютный маленький городок со светлыми домами — и потянулась перед глазами извилистая асфальтовая лента, а вокруг опять ничего, даже привычных вдоль дороги телеграфных столбов. Морячок значительно молчал.

Впереди показалась черная дыра туннеля. Два солдата с автоматами наперевес остановили вездеход, козырнули, подозрительно оглядев человека в штатском, молча проверили документы. Когда в дали туннеля забрезжил дневной свет, вездеход неожиданно свернул в сторону и пошел под уклон. Спуск продолжался довольно долго. Он сказал:

— У меня такое впечатление, будто мы едем прямо в океан.

— Вы не ошиблись, — сдержанно улыбнулся его спутник.

Туннель расширился, появились фонари. Вездеход остановился у массивных стальных ворот.

— Прибыли.

В этой обстановке таинственности и полумрака он чувствовал себя нелепо лишним — человек в сером плаще, серой шляпе, с простым дорожным чемоданом. Прошли несколькими широкими бетонными коридорами, и он никак не мог понять, что это, еще улица или уже помещение. В одном месте аппетитно пахнуло борщом. Из-за угла вывернул плотный круглолицый моряк лет, наверное, тридцати пяти, но уже почти седой.

— Наконец-то! — громко воскликнул он. — Отчаливать пора.

— Вертолет задержался, товарищ командир.

— А, брось! У тебя всегда что-нибудь… Ну, будем знакомы. Хоменко. — Его рука была как тиски.

— Кочин.

— Мне, товарищ Кочин, приходилось и раньше гражданских на борт брать, — добродушно басил Хоменко, забавно переваливаясь на ходу. — Двое газетчиков были, кинооператор, даже один поэт, тот самый, которого все ругают, а он еще ничего не написал, слышали, наверное? А вот ваша специальность… впервые сталкиваюсь. Что это в министерстве иллюзионистами заинтересовались?

Кочин едва успел раскрыть рот, чтобы объяснить, что между иллюзионистами и телепатами существует некоторая разница, но командир уже раскатисто смеялся:

— Понимаю, товарищ Кочин, все понимаю. Меня адмирал персонально накачивал два часа, и о значении вашей работы говорил, и разное прочее. Только странно все-таки…

У какой-то дверцы в узком коридоре остановились, командир гостеприимно распахнул ее.

— Вот ваша каюта, товарищ Кочин, располагайтесь, а мы с Левой в одной уместимся, все равно спать по очереди.

— Как, — удивился Кочин, — это уже лодка!?

— Разумеется. А вы разве не заметили гермотрап?

Кочин ничего не заметил, но теперь понял: это подводный порт подводного флота, стало быть, и причалы подводные.

— Нулевка налево, душ направо, правда, водичка в нем морская, соленая, ну да ничего, привыкнете, мыльце специальное, соответствующее. Обед через тридцать минут, там встретимся. — И оба исчезли.

Кочин думал, подводная лодка — это теснота и тусклые пыльные лампочки, вечно пригнутая голова и запах перегретого машинного масла. Но это был если и не дворец, то уж по крайней мере завод, большой и довольно просторный, а главное, на редкость разумно организованный. И подводники оказались ребята славные: веселые, толстощекие, разговорчивые. В первый же день трое из них простодушно попытались выяснить, что ему нужно на подлодке и почему это командование отдало новейшей конструкции атомоход в его распоряжение на целых две недели. Особенно веселым оказался тот самый Лева, старший помощник командира. Как раз когда Кочин ложился спать, Лева часами разучивал в соседней каюте классические арии. У него был приятный тенор, зато слух не выдерживал никакой критики. Было куда как весело слушать этот тренаж перед смотром самодеятельности флота.

С новым образом жизни Кочин освоился быстро. Пристроил на столе фотографию Кати с Костькой, разложил по местам немудрящее содержимое чемодана, тапочки сунул под койку — вот и временный уют человека, привыкшего к бесконечным командировкам. Уже назавтра подводная лодка перестала интересовать его. Он думал часами о Вадиме Петровиче, об их общей работе, о головокружительных перспективах этой работы, все больше тревожась за результаты предстоящего опыта, потому что от них зависело слишком многое.

На третий день в назначенное время он надел шлем, похожий на мотоциклетный, поудобнее уселся на койке, взял тетрадь, карандаш. Но сеанс что-то уж очень долго не начинался, секундная стрелка едва-едва шевелилась.

— В сия-я-я-ньи но-о-чи лу-у-у-нной… — как сирена боевой тревоги, взвыл за стенкой Лева.

У Кочина лоб вспотел под шлемом. Но дверь соседней каюты хлопнула, и великолепный Левин тенор удалился восвояси.

Почти сразу же он смутно увидел Вадима Петровича. Вообще-то, строго говоря, он должен был видеть не индуктора, человека, ведущего передачу, а только передаваемые им образы, но он всегда сначала видел передающего. Враги их науки окрестили это «ясновидением». Что и говорить, словцо ядовитое, но когда Кочин принимал, ему было не до терминов. Постепенно образ Вадима Петровича прояснился, казалось, он сидит совсем рядом, где-то тут же, в подлодке. Он выглядел, как обычно, вяловатым и каким-то отрешенным, только взгляд его, упорный, волевой, был полон энергии. Видно было хорошо, так что стальные стены лодки и полукилометровая толща воды, вероятно, никак не влияли на прием. «Ну, что я говорил! Что я говорил! Для мысли преград не существует!» — вертелось в голове, мешая сосредоточиться.

Чья-то рука через равные промежутки времени подавала листок, Вадим Петрович долго изучал этот листок, точно было на нем что-то мудреное, а не простейшая фигурка, потом становилось видно, что там нарисовано, и Кочин срисовывал к себе в тетрадь эти ромбики, квадраты, кружки.

Так буднично прошли первые три сеанса. А на четвертом в разгар приема четкий образ Вадима Петровича неожиданно расплылся. Кочин увидел незнакомое лицо — удлиненное, суровое. Человек, которого он теперь узнал бы из тысячи других, пристально вглядывался… в стену. Сначала Кочин не очень-то встревожился по этому поводу, мало ли что может произойти, ему просто стало любопытно, что же за случай такой вышел. И тут на лицо незнакомца наплыло лицо Вадима Петровича. Но это был совсем не тот Вадим Петрович, которого он так хорошо знал! Впервые увидел Кочин Вадима Петровича каким-то даже страшным в своем сосредоточенном стремлении передать мысль в пространство, впервые почувствовал, что смотрит на него не как на друга и товарища по трудным опытам, а как на врага с опаской и непонятным злорадством.

Вадим Петрович получил очередной листок, но прежде чем сосредоточиться и понять, что там изображено, Кочин приметил кончик карандаша, рисующего спиральку. Почему рисующего? Ведь эта чертова спиралька должна быть уже нарисованной!

Новый листок в руках у Вадима Петровича. И снова карандаш выводит контуры домика.

Вот дьявольщина! Что это — новое открытие или провал опыта?

По привычке его рука зарисовывала все, что он успевал увидеть. Но уже тревожной морзянкой выстукивало под шлемом: перехват! Кто-то перехватывает передачу, предназначенную ему! Он плюнул на фигурки и занялся исключительно этим типом, перехватчиком. И вдруг увидел на нем китель, явно морской, но чужого образца, и незнакомые петлицы!

Прервав сеанс, Кочин выскочил из каюты и, как был, в шлеме, помчался искать командира. Хоменко в кают-компании пил кофе.

— Товарищ… там… перехватчик! — Кочин не мог найти слов от волнения, и командир только улыбнулся. Видимо, он не очень-то верил в опыты своего пассажира, хотя добросовестно, как положено военному, исполнял все, что от него требовалось.

— Успокойтесь, товарищ Кочин, — сказал он мягко, но все же с усмешечкой. — У нас новейший подводный локатор, мощные гидроакустические установки и все прочее, что полагается. Современная подлодка способна обнаружить «перехватчика», как вы изволили выразиться, несколько раньше, чем любой ее пассажир. Даже если он и…

И снова принялся за кофе. Кочин выхватил у него чашку, одним глотком вылил раскаленный кофе в рот, обжегся, но обрел дар речи, а командир сразу настроился на серьезный лад.

Через минуту прозвучал сигнал боевой тревоги.

— В каком направлении обнаружили вы этого человека? — строго спросил Хоменко. Кочин не колеблясь указал рукой. — И как далеко? — Кочин замялся.

— Мне обычно кажется, что это совсем близко, где-то рядом. Я не могу определять расстояние, для меня его попросту не существует. Но на этот раз, по-моему, и вправду было недалеко.

Командир скомандовал курс и полный вперед.

Кочин всегда принимал наедине, в полном покое: ему требовалось сосредоточиться. Но здесь он забыл в волнении, что рядом командир, что подводная лодка мчится на полной скорости и что он не просто видит этого типа, а видит его загадочным телепатическим зрением. В колоссальном напряжении всех внутренних сил он видел его, казалось, как и командира — глазами. И он попросил:

— Чуть левее, пожалуйста.

Хоменко удивился, но послушно скомандовал поправку.

Прошло полчаса тягучего ожидания, не меньше. Наконец в командирском отсеке раздался голос:

— Прямо по курсу подводная лодка незнакомой конструкции!

Действительно, на экране локатора, как раз в перекрестии, появилась темная точка. Через какое-то время, показавшееся Кочину секундами, точка разрослась, превратилась в уродливо-вздутую серебристую сигару.

— Сто чертей! Дорого бы я дал, чтобы знать: видят они нас или нет?