Борис Костин – Вперед, сыны Эллады! (страница 3)
…В предчувствии скорой кончины императрица Екатерина Вторая составила завещание, в котором имелись и такие строки:
«Буде я умру в Царском Селе, то положите мне на Софиенской городовой кладбище…
Буде – в городе святого Петра – в Невском монастыре, в соборной или погребальной церквы…
Библиотеку мою со всеми манускриптами… отдаю внуку моему любезному Александру Павловичу… и благословляю его моим умом и сердцем…
Мое намерение есть возвести Константина на Престол Греческой восточной империи…
Для блага Империи Российской и Греческой советую отдалить от дел и советов оных Империи Принцев Виртенбергских и с ними знаться как можно меньше…»
Императрица, деспотичная в семейных делах, презрев волю сына, великого князя Павла Петровича, и невестки Марии Федоровны, вопреки дворцовой традиции назвала внуков греческими именами: знайте, мол, что нас связывает с Грецией – вера и культура. Но, как показало время, не только они…
Впоследствии «Греческий прожект» императрицы Екатерины Великой назовут «великой иллюзией». А между тем в самой Элладе Россия виделась мессианской страной, ниспосланной Богом для спасения. И совершенно напрасно некоторые историки применительно к авторам «Греческого прожекта», светлейшему князю Потемкину-Таврическому, графу Алексею Орлову-Чесменскому и канцлеру Безбородко, употребляют нелицеприятные термины «авантюристы» и «романтики». «Екатеринским орлам», сибаритам и сластолюбцам, воителям и мудрецам, было присуще одно из величайших качеств – умение не только читать мысли повелительницы, но и превращать их в решения государственные, наиглавнейший стержень которых – благо Отечества.
«Крест над Айя-Софией!», свободолюбивый клич греков, вовсе не затуманивал умы российских государственных мужей, а сама Греция в их планах никоим образом не рассматривалась в качестве разменной монеты в политических играх.
Россия под скипетром Екатерины II была сильна, не нуждалась в нравоучениях и могла без помех решать любые задачи. В общих чертах греческий проект вырисовывается в беседах императрицы с ее личным секретарем Храповицким:
Фраза «рога ломаем» нуждается в пояснениях. В 1783 году капитан-командир С. Грейт предложил план взятия Константинополя и проливов. В 1791 году, 29 июня, адмирал Ф. Ушаков разгромил турецкий флот и находился всего лишь в 60 верстах от Царьграда. В 1795 году А. В. Суворов начертал собственноручно «План взятия Великого города»…
Увы, один из творцов греческого проекта, всесильный фаворит, устроитель русской армии и южных земель, князь Потемкин-Таврический снизошел в могилу[6] Его смерть подорвала духовные силы императрицы, надолго выбила из колеи и заметно ослабила решительность в реализации «Греческого прожекта». Свидетельство тому – мир с Турцией, заключенный 21 декабря 1791 года в Яссах. Константинополь остался у Порты и, как показали дальнейшие события, навсегда. И всё же незабвенной императрице удалось заложить прочный духовный фундамент, на котором ее последователи строили свои царствования.
Примечательны слова, произнесенные греческим корсаром Ламбросом Кацонисом[7], от одного имени которого трепетали турецкие мореплаватели, по поводу результатов Ясского мира: «Если императрица заключила свой мир, то Кацонис еще свой не заключал». И так мыслила вся Греция.
…Император Павел Петрович, снизошедший в могилу от «апоплексического удара» 11 марта 1801 года, в свое недолгое правление успел-таки совершить одно из своих деяний, о котором невозможно говорить без восхищения.
В 1786 году в Константинополь прибыл, как было записано в подорожной, «на излечение от лихорадки» морской офицер Дмитрий Николаевич Сенявин. Как шло лечение, мы можем лишь догадываться. Но уже через два года мы находим имя Сенявина в числе участников Средиземноморской экспедиции адмирала Ф. Ушакова, где он командует кораблем «Святой Петр». Именно Сенявину Павел Первый поручает устроить «правильную администрацию» на Ионических островах. Название этого государства, свободного от турок и французов, предложил не кто иной, как российский монарх – Республика Семи Соединенных Островов. Он же направил в Республику своего представителя, графа Г. Д. Моницего, которому вменялось осуществлять контроль, не вмешиваясь в деятельность администрации. Это было незабвенное время, а сама администрация стала подлинной школой становления национального самосознания. Здесь в качестве государственного секретаря начал свою политическую деятельность Иоанн Каподистрия, будущий министр иностранных дел России и первый президент Греции.
Республика без конституции – что император без короны, скипетра и державы. И Павел Петрович, ничтоже сумняшесь, вступил в сношения с Ригасом Велестинлисом, у которого республиканская конституция была на такой случай написана. Правда, она предназначалась для всей Греции, а сам Ригас более посматривал в сторону Парижа, нежели Петербурга. Но такие детали в большой политической игре, как правило, не идут в расчет. А вот по восшествию на престол Павел I посоветовал сыну, великому князю Константину, выбросить бабкины химеры из головы.
Однако время рассудило и подтвердило, что плоды трудов Екатерины Великой не пропали даром. Взгляните на Петербург! Итальянское барокко, грешащее зачастую вычурностью, уступило место проникновенной простоте, вдохновенности и строгости линий. Но разве это слепое копирование? Отнюдь! Александр Павлович, заимствуя лучшее, сумел придать Северной столице облик, в котором властвовали совершенство и гармония. Русский царь оказался не только достойным и бережным хранителем традиций древности, но и неподражаемым интерпретатором. К тому же и судьба греческого народа, который вот уже более четырех веков томился под пятой Турции, была далеко не безразлична российскому монарху.
И не вина России, что всякий раз, взявшись за оружие, она не могла окончательно сломить турецкий гнет на Балканах. Силы государства были не беспредельны. В то время Европа трепетала перед всевластием Наполеона.
В Тильзите «упрямый российский лошак», как величал повелитель Европы Александра Павловича, посмел возвысить голос за единоверцев – греков и сербов. Слова российского монарха о «неустройстве Ереции» вызвали мгновенную реакцию Наполеона.
– Я знаю планы Ипсиланти. Он обманывает нас. Единственной его целью является осуществление собственных химер.
Убеждать Наполеона в том, что свобода единоверцев вовсе не химера, а назревшая необходимость, было напрасным занятием.
Между тем двоедушие Александра Павловича по отношению к Ереции и самому Константину Ипсиланти в Тильзите проявилось во всей полноте. Воспользуемся записью беседы, которая состоялась между российским монархом и французским посланником Савари: «Они (заговорщики –
Так все плоды Павла Первого по созданию российского оплота в Средиземноморье в одночасье рухнули. Русские покинули Ионические острова во второй половине 1807 года. Республика Семи соединенных островов прекратила свое существование, а сами острова надолго попали под пяту Наполеона.
За Тильзитом последовал Эрфурт. Выступая 25 октября 1808 года во дворце Законодательного корпуса, Наполеон заявил: «Я имел свидание в Эрфурте с императором российским. Первая мысль наша была всеобщий мир. Мы даже согласились с некоторыми пожертвованиями…»
Лукавство последней фразы очевидно – Наполеон не изменял своим правилам: жертвовал только не принадлежащими Франции территориями. Сделав одну уступку, российский император отказался от другой и настоял на присоединении Молдавии и Валахии к России, а также установлении протектората над Сербией.
Благие намерения перечеркнул ход русско-турецкой войны, о которой участники поговаривали: «Половину года мы повторяем старые ошибки, а вторую тратим на их исправление».
Елавнокомандующими Дунайской армии поочередно побывали: престарелый Михельсон, все военные заслуги которого заключались в поимке Пугачева; елизаветинский вельможа князь Прозоровский, скончавшийся на своем посту. Некоторое время возглавлял обескровленную в сражениях армию князь Багратион, которого сменил Каменский 2-й[8], отличившийся в закончившейся шведской войне. Кампания 1810 года увенчалась полным успехом, благодаря помощи России на сербской земле не осталось ни одного турка. Русская армия, освободив Северную Болгарию, готовилась к походу на Стамбул, как неожиданно грянул царский указ: пять дивизий (из десяти!) ввиду неизбежной войны с Наполеоном перевести с театра военных действий в Россию. Каменский 2-й сник, захворал и, понимая, что только чудо может спасти армию, покинул ее.