Борис Костин – Крепости неодолимые (страница 12)
КРЕПОСТИ НЕОДОЛИМЫЕ
…Примите всеоружие божие, дабы вы могли противустать в день злый и все преодолеть, устоять.
Сентябрь 1392 года пришел в Троицкую обитель с сильной грозой, после которой наступило затишье, и пустынь в осеннем разноцветье одеяний леса вновь почувствовала обжигающее дыхание лета. Но оно ушло безвозвратно с первыми ознобными каплями дождя, нетерпеливо застучавшими по крышам келий, В одной из них вот уже почти полгода в полном безмолвии и недвижимо, едва притрагиваясь к пище, доживал свой старческий век преподобный Сергий Радонежский.
Лишь иногда его восковое лицо освещала кроткая улыбка, которая могла означать о возвращении памяти к страницам его долгой жизни. И хотя в ней было многое далеко небезоблачно, но шли по Руси его ученики, утверждали веру и в стоических усилиях создавали скиты и монастыри, где первым звучало имя преподобного Сергия, который «бе начальник и учитель всем монастырем, иже на Руси».
В один из сентябрьских дней старец поднялся с ложа, взял в руки суковатую палку, много лет неизменно служившую ему посохом, вышел из кельи и, ведомый под руки иноками, дошел до монастырской стены. Бревна, которые некогда укладывал он сам, замшели и потрескались. От легкого прикосновения посоха первого игумена посыпалась труха. Старец издал тревожный вздох, а во взгляде проявилась необычайная грусть. Он вновь слег, а 25 сентября его не стало.
После кончины Сергия монахи переложили тот отрезок стены, но лишь много позже осознали, что хотел сказать тем безмолвным жестом старец. Произошло это ровно через десять лет, когда золотоордынец Едигей неожиданно вторгся на Русь, разгромил Серпухов, Дмитров, Ростов, Переяславль, Нижний Новгород, осадил Москву, но не смог ее одолеть. И словно в отместку за неудачу свирепо расправился с иноческой обителью близ Радонежа, которая, по мнению многих мурз из улуса Джучи, стала виновником всех напастей на некогда грозную и могущественную орду.
Нескоро оправилась от разрухи пустынь. Многие годы она была подобна муравейнику, в котором нечеловеческими усилиями создавались церкви, кельи, а вместо непрочного деревянного тына появилась внушительная каменная стена. Строительство ее началось при Иване Грозном, который повелел «рыть камень и известь везде, где они найдутся». Троицкие крестьяне, занятые на работах в монастыре, по его же указу освобождались от пошлин на три года.
В монастырской описи, составленной в начале правления Михаила Федоровича, о стене говорится, что она «опоясывала монастырь на протяжении 552 1/2 саженей, имела толщину 1 1/2 саженей до 2-х, высоту от 2 до 2 1/2 саженей». Двенадцать башен возвышались над стеной, и в них находились 90 орудий, и 20 орудий стояли под навесом. Печальный опыт и последняя воля преподобного Сергия были учтены.
Наступил 1608 год. И хотя колокол смуты трижды пробил годовую отметину, он, словно в зеркале, отразил все лики бед и напастей, которые навалились на Россию. Недаром народная мудрость гласила, что кого бог захочет наказать, то отнимет разум. Бесплодные политические страсти, бушевавшие на Руси, не миновали и Троице-Сергиеву обитель.
…На первый взгляд этот человек был прочно связан путами обременительных хозяйственных обязанностей, в числе которых было наблюдение за чистотой и порядком в кельях иноков, размещение по жилищам бессчетного числа богомольцев, хлопоты по благоустройству территории монастыря, комплектование стражи и проверка надежности запоров, пополнение казны монастыря и запасов провианта и многое другое. В жизни Троице-Сергиевого монастыря келарь Аврамий Палицын был едва ли не главным средоточием чаяний и надежд молящихся о безбедном и мирном существовании.
По обширности владений монастыря, которому принадлежало «сел 290, деревень 707, починков 59, пустошей 353, селищ 51», можно судить о значимости должности келаря по территориальным меркам тогдашней России. И все же не хозяйственная деятельность выдвинула Аврамия в число наиболее известнейших людей времени «великой разрухи» на Руси.
Какой внутренней силой обладал дворянин Аверкий из древнего рода Палицыных, чтобы внушить царю Федору Иоанновичу неприязнь и войти в число его противников? Какие взгляды исповедовал, чтобы оказаться в одной из келий Соловецкого монастыря под строгим надзором и принять далеко не добровольно монашество? Где источник всесильной мудрости, которая притягивала к нему людей именитых и самого царя Василия Ивановича Шуйского, вызволившего его в 1594 году с Соловков? Вопросы эти и по сей день остаются без ответа. И только строки воспоминаний одного из родственников Аврамия подтверждают, что келарь Троице-Сергиева монастыря был личностью неординарной. «И любляху келаря Аврамия вси и архимандрит, и воеводы, ведавши ум его и видяще в нем благого советника царева». Дополняют эту характеристику строки духовного стихотворения:
Дни, переживаемые Московским государством в действительности, были полны непредсказуемости, и только чудо, как полагали многие, могло спасти Россию, развеять отчаяние, которое поселилось в людях нестойких, «мнеша на Руси православию уже не быти».
Как же определить ту грань, которая отделяла Отечество от пропасти, как перебороть стыд, который скрывался в каждом поднявшем руку на святотатство, где найти исцеляющее средство от греховности деяний? Такие непростые вопросы мучили Аврамия задолго до того, как польское войско, возглавляемое воеводой Сапегой и Лисовским, подошло к монастырю.
Самолюбивые и властные воители жаждали славы, легких побед, богатства и рассуждали так: Москва, раздираемая противоречиями изнутри, не сегодня завтра падет к ногам новоявленного Лжедмитрия (второго), больше известного в народе, как «тушинский царик». Пока же можно вволю потешиться над смиренной обителью. Про ее славу и богатства ходили легенды, которые пьянили ловцов наживы, словно молодое вино. И хотя в речах изменивших России раздавались предупреждения, что монастырь вовсе не приграничный острожек, — это не принималось ими в расчет: перед всесокрушающей силой многочисленной рати должны рухнуть любые стены.
По свидетельству пленных, захваченных в самом начале осады, «было узнано, что всего войска с Сапегою и Лисовским было до тридцати тысяч, кроме черни и полонеников». Трудно сказать, на что рассчитывал Лжедмитрий, отправляя Сапегу в поход, но сам польский воевода с усмешкой говорил о предстоящей осаде монастыря, «как о деле, не требовавшем чрезвычайного напряжения сил».
23 сентября, когда монастырь, по традиции, готовился к Сергиеву дню, его полки подошли к обители. С кем же им предстояло скрестить оружие? Число монашеской братии едва достигало трехсот человек. К ним присоединились крестьяне из ближайших вотчин монастыря, богомольцы, прибывшие на поминальные торжества, и только воевода князь Григорий Борисович Долгорукий и дворянин Алексей Иванович Голохвастов знали твердо, что у них под рукой не более двух с половиной тысяч воинов.
Посягнуть на святыню земли Русской не решался даже тать, не потому ли в предприятии «семени еретично и лютери окаянии» отказались участвовать казачьи атаманы Степан Епифанец и Андрей Волдырь, ушедшие со своим воинством из-под монастыря.
Тем не менее беда от этого не уменьшилась, а лишь только усилилась огромной скученностью людей, которые не полагали, что окажутся в осаде. Это слово теперь было на устах как у врагов, так и в самом монастыре. Одни произносили его злобно и кровожадно, для других оно выражало надежду на избавление. Но приблизить его осажденные могли только собственными силами, Ратное мастерство дворян, стрельцов, иноков, крестьян сомнений не вызывало — с помощью оставшихся в обители любой приступ мог быть отбит. Гораздо сложнее оказалось разрушить атмосферу безысходности, которая, словно паутина, оплела обитель.
Архимандрит Троице-Сергиевого монастыря Иоасаф прилагал к этому немалые усилия. Несмотря на обстрелы и приступы, обитель жила по заведенному распорядку с молебнами, звоном колоколов, крестными ходами, празднествами, но на них лежала прочная печать тревоги за дальнейшую судьбу. Словно душа от тела, келарь Троицкого монастыря Аврамий был отторгнут Шуйским от обители и находился в Москве. Этим Шуйский оказал осажденным недобрую услугу. Воеводы князь Долгоруков и Голохвастов через Палицына взывали о помощи. Заканчивался второй месяц осады. «На городе, на сторожах все перезябли, а люди волостные все наги и босы, которые на стенах стоят… и смуты, государь, у нас творятся великие».
Без сомнения, Аврамий Палицын обладал особым даром понимания русской православной души, горел ненавистью к захватчикам и «яко забыв старость», нес в себе особый заряд духовности, который не позволил многим дрогнуть даже в самые тяжкие минуты. Приближенные Шуйского видели, с какой настойчивостью убеждал Палицын царя о посылке подкрепления монастырю, энергично доказывал патриарху, боярам, знатным московским людям, что «если теперь не оказать монастырю помощи, то через месяц много обитель будет взята». За этим могло последовать и скорое падение Москвы.