Борис Корчевников – Судьба человека. Оглядываясь в прошлое (страница 23)

Как я говорила, в Щукинское училище я не поступила и уверенно пошла по дороге политэкономии. Когда я окончила университет, там же пошла в аспирантуру и вела семинарские занятия на философском факультете МГУ. Прошел целый год преподавания, после которого я снова решила попробоваться в Театральное училище имени Щукина и поступила. Над дикцией я поработала, но даже сейчас проблемы с ней еще остались. Однако теперь это называется уже индивидуальностью. Надо всегда свои недостатки делать достоинствами.

С моим мужем – Владимиром Валуцким – мы прожили 56 лет. Валуцкий – знаменитый сценарист. Он написал сценарии фильмов «Начальник Чукотки», «Семь невест ефрейтора Збруева», «Благословите женщину», «Шерлок Холмс и доктор Ватсон», «Зимняя вишня», «Адмирал», «Есенин» и так далее. Но его успех чуть не оборвался в самом начале. Мы познакомились, когда его отчислили из ВГИКа. Разогнали вообще весь его курс, потому что они написали пародию на фильмы о Ленине. Володя сочинил – сокурсники разыграли и даже немного сняли. А в то время это было чревато. Они сделали это внутри небольшой компании, но кто-то из своих донес. Сейчас даже известно кто. Но потом Володя восстановился и окончил институт.

Когда мы начали встречаться, я только поступила на первый курс «Щуки». Оказываясь в театральном училище, думаешь, что ты самый гениальный человек на свете. Иногда это правда. И есть еще одна особенность первого курса театрального училища – нет ни секунды свободного времени ни на какую жизнь, не то что на личную. Но нам было безумно интересно друг с другом, и несмотря на всю занятость, мы поженились.

Семейная жизнь – вещь очень сложная, тем более у творческих людей. Но когда есть игра между людьми, то ничто не разрушит союз. У каждой игры есть правила. Когда оба понимают эти правила – еще интереснее.

Например, про меня часто говорят «сильная, волевая женщина». Это во многом правда. Дома я не становилась мягкой, но в то же время я никогда не воевала за власть. Во-первых, я считаю, что у каждого человека есть своя судьба и ни в коем случае нельзя менять человека. Во-вторых, это себе дороже. Поэтому надо приспосабливаться к обстоятельствам. Я в этом смысле гибкий человек или, может быть, равнодушный. Гибкость и равнодушие – это что-то рядом. Тут это границы очень нечеткие.

Что касается Володи, то он был наполовину поляк, поэтому характер у него в некоторой степени закрытый, польский, но он был очень умным, воспитанным, интеллигентным человеком. А в быту эти качества совсем не мешают.

У меня была своя жизнь и у него была своя жизнь. Я часто уезжала, и он часто уезжал. Но эти разлуки не имели значения. Это как с родственником – ты его долго не видела, но потом встречаешься с ним как с самым близким человеком. Самое главное, чтобы вам не было скучно друг с другом.

У Аллы случился роман с моим братом – Борисом Хмельницким. Боря говорил про нее: «Это отдельная вселенная». Его даже как-то вызвали в деканат и сказали: «Боря, что ты себе позволяешь? Ты знаешь, что она замужем? Мы тебя выгоним из института». И он сказал: «Выгоняйте». Там были свидетели даже. Я помню, как Боря переживал. И более того, после проходила жизнь, были женщины, и он всегда обо всех говорил с нежностью. Но об Алле Демидовой он говорил не только с нежностью, но и с большим пиететом.

– Я в первый раз это слышу. Даже странно вспоминать эти влюбленности Щукинского училища, которые были 60 лет назад. Боря Хмельницкий и Анатолий Васильев писали музыку к нашему дипломному спектаклю «Добрый человек из Сезуана». Потом они вместе с нами влились в труппу театра на Таганке. Даже если Боря и был влюблен в меня, нас связывала только нежная дружба. Он бывал у нас в доме и дружил с Володей, и я о нем всегда очень хорошо вспоминаю. Одним словом, эта не та страница в моей жизни, которой стоит уделять внимание.

Я вообще ни на кого никогда не обижаюсь. Раздражаюсь, да, но у меня атрофировано чувство обиды. Например, совсем недавно я узнала, что у какой-то ленинградской актрисы был роман с Володей. И что? Ну, был у нее роман, но почему она должна об этом говорить во всеуслышание? Роман – это же ведь тайные отношения. Это не общественное понятие. Надо быть все-таки деликатными людьми, попытаться хотя бы. Неужели вы думаете, что за 56 лет у Валуцкого, красавца, умного и так далее, не было других романов? Да это надо быть дурой, чтобы так думать.

Творческие люди – немножко другие, чем соседские «Марья Петровна и Семен Израилевич». Прочтите биографию Блока и Любовь Дмитриевны, прочтите дневники Толстого и Софьи Андреевны. Я не сравниваю нас с такими высокими величинами, но творческие люди – у них душа другая. Таких примеров много, и все были не очень счастливы. Счастье – это ведь такая мимолетная бабочка. Оно может быть от того, что сегодня удивительный закат и моя вибрация совпала с этой красотой и гармонией. И с людьми так же. Это очень мимолетные ощущения. Иногда счастье понимаешь по его отсутствию.

Борис Корчевников: Судьба вас свела с Высоцким. Вы репетировали его последний спектакль вместе. Боже мой, вы целую книгу написали «Мой Высоцкий». Какой он, ваш Высоцкий?

– У Высоцкого было несколько трамплинов. Один трамплин, когда мы все служили на Таганке. Сначала у него были небольшие роли, как и у нас. Мы все только что окончили училище, были все одинаковые. Никто не знал, кто вырвется, а кто нет. Но ушел из театра ведущий актер Губенко, который играл всех главных героев, и его роли достались Высоцкому: и «Добрый человек из Сезуана», и Керенский, и Чарли Чаплин, и так далее. Когда в такой ситуации входишь в образы, которые создал другой актер, – это прекрасная школа. Это был первый трамплин для Высоцкого.

А вторым трамплином, конечно, была женитьба на Марине Влади, потому что она для России была колдуньей…

Сейчас Высоцкого вы воспринимаете как результат. Но в то же время многих талантливых актеров с Таганки сейчас никто не помнит, никто не знает. Потому что таланту надо служить. У кого хватало силы воли на это служение, тот и вырывался. У Высоцкого этот подъем был круто-вертикальным. И в эту топку уже пошло все: и своя жизнь, и свое здоровье.

Никто не знал, что происходит. Все видели эти уколы, но они могли быть от чего угодно. Под конец он прямо во время спектаклей выбегал в кулисы, чтобы прямо через брюки сделать себе укол. Высоцкого очень любили, даже Любимов, хотя он очень часто пытался его уволить из театра за срывы. Помню, как-то в последний год он кричал на собрании, что покончит со звездной болезнью актеров, имея в виду и Высоцкого, и меня в какой-то степени, потому что я тогда очень много снималась. И на вечернем «Гамлете» мы друг другу с Высоцким сказали: «Ну как, звезда, ты в порядке?»

Высоцкий сорвался на очень высокой ноте, он недовоплотился. Он умер 25 июля 1980 года, а 27-го у нас должен был быть последний спектакль, и после этого мы уходили в отпуск. У него уже был паспорт и виза во Францию, чтобы лечиться от наркозависимости. Но он не успел. Помню этот день. Я прибежала к десяти часам на репетицию в театр на служебный вход. И при входе стоял Алеша Порай-Кошиц – заведующий постановочной частью. Он сказал мне: «Не спеши», я говорю: «Почему?» Он ответил: «Володя умер». Я спросила, не понимая: «Какой Володя?» Он произнес: «Высоцкий». И когда я вошла в театр, было отупение от шока. Я думаю про людей, которые в горе плачут: «Какие счастливые, это все у них пройдет. Горе ливнем изойдет». Осознание беды – оно же постепенное. И чем больше боли, тем дальше труднее. Это я поняла после смерти своего мужа.

Когда Высоцкий умер, мы даже не могли о нем опубликовать хороший некролог, так все было закрыто. И вдруг мне позвонил мой приятель Юра Зерчанинов, он работал в «Советской культуре» журналистом, и говорит: «Наш шеф уехал в отпуск, давай что-нибудь напечатаем о Высоцком». У меня, слава богу, были свои дневники – целый подвал, и мы написали о нем. Это была первая публикация, за нами стали писать о нем и другие, но книг не было. И мне заказали первую книжку о Высоцком. Я ее написала, она называлась «Высоцкий, каким помню и люблю». В основном там были театральные роли, которые я знала. Ее переиздали, и без моего ведома вышло другое название «Мой Высоцкий». Мне ужасно не нравится это название, но я человек неконфликтный. Я только очень попереживала сама с собой и подумала, что это нехорошо, но что делать. Это книга не о его последних годах, хотя они там тоже есть.

Борис Корчевников: Как вы учились жить в мире без этих людей – Валуцкого и Высоцкого?

– Ну что значит училась? Живу, живу… Я играю в «Гоголь-центре» спектакль Ахматовой «Поэма без героя», играю моноспектакль «Старик и море», который поставил Анатолий Васильев, пишу какие-то книги. Например, сдала в издательство книжку об Эфросе. А сейчас написала книгу, которая называется «Всему на этом свете приходит конец». Ведь действительно, всему на этом свете приходит конец: и конец Таганке, и конец спектаклю, и конец каким-то отношениям, и конец жизни в конце концов.

Если оглянуться назад и вспомнить, когда я была по-настоящему счастлива, то мелькают искры – когда отец приехал во время войны, а я была у бабушки во Владимире в эвакуации. Ему дали два дня побыть дома, видимо, он был легко ранен. И я помню, как мы спускаемся с ним с горы. Мы вдвоем стоим на одних лыжах – он впереди, а я сзади, схватив за его ноги. С одной стороны, очень страшно, а с другой стороны, абсолютная защищенность. Вот этот страх и защищенность – это счастье. Но я уже вспоминаю эту девочку как другого человека. После этого была еще большая, целая жизнь…