Борис Конофальский – Во сне и наяву. Часть 1 (страница 45)

Ещё и за руку её дёрнул, и побежал сам. Ну уж, бегать Светлану заставлять было не нужно. Она сразу сорвалась за ним, а через сотню метров и перегнала его. Бежала, крепко сжимая в кулаке большой ком из купюр. Теперь пусть попробует этот Валяй её с денежками догнать!

А Пахомов бежал сзади и орал, орал громко. Только не разобрать, что. Света даже повернулась посмотреть, может, кто его преследует, но нет, никто за ними не гнался. Пахомов, придурок, просто бежал и орал:

— А-а-а-ха-ха-ха… А-а-а-а-ха-ха…!

Светлана остановилась. Женщина с коляской, бабулька, другие прохожие смотрят на него, а он всё не унимается. Вот придурок, честное слово!

— Пахомов, чего ты орёшь? — спрашивает она у него строго, когда он догоняет её.

А этот идиот лыбится своими разбитыми в кровь губами и говорит:

— Ваще ништяк! Давно хотел какого-нибудь барыгу шваркнуть!

«Давно хотел? С садика или с младших классов, что ли? Он конкретно тупой».

Они дошли уже до Кузнецовской, быстро пошли по ней к Московскому проспекту, а он ей говорит сбивчиво, ещё не восстановив дыхания:

— Слышь, Фома, а ты молодец! Офигенно поддела его, у него аж лупыдры после твоего пинка закатились, я его уже спящего добивал, — он закидывает голову. Смеётся. — А-ха-ха…

— А он не будет нас искать? — спрашивает девочка, этот вопрос её и вправду волнует, она, честно говоря, побаивается.

А Пахомов бросает небрежно и беспечно:

— Тебя-то точно не будет.

«Нет, что ни говори, а Пахомов стопроцентный болван, вообще у него башка не варит!»

Они уже дошли до Московского, он и говорит девочке:

— Ну чё, шавуху-то я заработал? — и при этом… вдруг… обнимает прямо на ходу Свету за плечи, притягивает к себе и заглядывает ей в глаза. — Давай заточим по шавухе? Угощаешь?

Он, конечно, большой, но не очень красивый парень, несуразный какой-то, румянец на щеках, как у маленького мальчика. Причёска дебильная. Нет, не очень… Да ещё и дурак. Но Светлана не может ему отказать, хоть ей и жалко денег. Она произносит:

— А где твоя шаверма?

— Да тут недалеко, не доходя до «Электросилы», на той стороне, — он показывает на другую сторону проспекта.

— Ну давай…, — соглашается Светлана. Она, честно говоря, волнуется. Вдруг Валяй сейчас собирает каких-то там своих подручных, чтобы искать их. Чтобы отнять деньги и наказать обозревших малолеток.

Девочка смотрит на одноклассника, но тот весел и беззаботен, её удивляет его настроение. И своё тоже: помимо страха и волнения, ей очень приятно думать о том, что у неё сейчас куча денег.

Это очень, очень странные ощущения: она и Пахомов, шваркнув барыгу, идут на вырученное лавэ есть шавуху.

«Мы гопники с районов? Правда, где тут на Парке Победы настоящие гопники?».

Девочка тайком косится на своего одноклассника. Нет, Пахом всё-таки не очень… ну, не очень он красивый парень, хоть и сильный.

Смелый, конечно, тут ничего не скажешь, сильный, но всё равно… не очень…

Глава 33

Забегаловка в сто семьдесят шестом доме по Московскому проспекту оказалась весьма чистенькой, уютненькой. Музычка приятная. Столики чистые. Давно Светлана не была в подобных заведениях, хотя раньше, когда папа имел бригаду альпинистов и много зарабатывал, она часто бывала в ресторанах.

Пахом поставил перед ней литровую бутылку «Пепси», кинул рюкзак, плюхнулся на стул:

— Это я за свои купил. А это твоё.

Он выложил деньги на стол. Точно! У него же остались те деньги, что Валяй ему дал в самом начале. Смятая пятёрка, тысячные купюры, мелочь — Света сразу сгребла их.

А Пахомов, пока они ждали свои шавермы, говорит девочке:

— А сколько ты вообще лавёх нахватила у барыги?

Да, точно. Света достала пачку из внутреннего кармана олимпийки, сложила их с теми, что ей дал сейчас Пахомов, и начала считать.

— Ну и чё? — спрашивал девочку одноклассник.

— Тридцать три тысячи семьсот, — отвечала она.

«ППЦ, — она пока даже ещё не поверила, что эта куча купюр принадлежит ей, — целая куча деньжищ!»

— Блин, мало взяли, — говорит Пахом и идёт за шавермами, они уже готовы.

«Ничего не мало, нормально». Света уже прикидывала, что этих денег ей хватит, чтобы решить все проблемы на пару месяцев.

Шаверма — это очень вкусно. Может, так было оттого, что девочка давно её не ела, а может оттого, что она не позавтракала. В общем, это было так вкусно, что хоть бумагу ешь. А ещё ей всё время наливал пепси-колы её новый товарищ, которого она ещё недавно, да что уж там, ещё вчера ненавидела. Всё это было странно.

Девочка вышла из забегаловки голодной. Пахомов предложил идти в школу, чтобы классная не стала звонить родителям, но Света отказалась, сказав, что пойдёт по делам. Тогда Пахом сказал, что пойдёт с ней. Но девочке этого не хотелось, и она отказала ему. И как он ни навязывался, Света от него ушла. Пусть в школу идёт. А сама она побежала домой. Перед этим забежав в магазин. Накупила много всего вкусного и себе, и папе, и близнецам, аж на полторы тысячи всего набрала. Пришлось соврать отцу, что нашла две тысячи. Он поверил и не ругал её за то, что она не пошла в школу. Хотя и высказал ей, что надо было поэкономить деньги, но сделал это без особой строгости.

Папа вечером ушёл на «салаты», а Света с нетерпением ждала. Ей очень хотелось решить один вопрос. Самой решить, без папы, и решить так, чтобы больше этот вопрос не всплывал.

И вот пришла на смену Иванова. Она ещё не разулась, как Светлана спросила у неё:

— Вы просили у папы денег? Ну, чтобы он вам больше платил.

— Ну, то я у отца просила, ты тут при чём? — как-то зло отвечала сиделка.

Этот ответ сразу встряхнул девочку, и в первый раз за весь год знакомства она произнесла серьёзно:

— Раз спрашиваю, значит, нужно.

Иванова хотела пройти из прихожей в комнаты, но Светлана загородила проход. Первый раз девочка была с ней так непочтительна. Сиделка удивлённо остановилась, уставилась на неё, но Света не отошла, так и стояла перед ней, ждала, и так как она была выше сиделки, то ещё и смотрела на неё сверху вниз. И Ольга Александровна сдалась, смирилась и произнесла:

— Я просила повысить мне зарплату… Добавить триста рублей за смену. И мы с отцом…

Она не договорила. Светлана подняла руку, в которой держала деньги. Света помнила, сколько просила Иванова:

— Тут вам за следующий месяц, больше у папы не просите и даже не напоминайте ему, и не говорите, что я вам плачу.

— Откуда у тебя деньги? — спросила сиделка всё ещё не очень дружелюбно.

— Работу нашла, — отвечала девочка.

— Что же это за работа такая? — с неприятным подтекстом интересовалась Ольга Александровна. Тем не менее, деньги взяла.

— Не ваше дело, — сухо отвечала Светлана, она сама себе удивлялась. Удивлялась и сама себе нравилась. — Отцу ничего не говорите.

— Как скажешь, — буркнула Иванова.

И только после этого Светлана освободила ей дорогу. Сиделка пошла в комнату к маме, а Света в ванную. Там, закрывшись, она встала перед зеркалом и разглядывала своё отражение. Она сегодня была очень горда собой. Да, сегодня был очень хороший день. Она заработала денег, пнула в морду барыгу и одержала маленькую победу над суровой сиделкой. Да, сегодня она была молодцом!

Он ехал в такси и смотрел на тёмный петербургский дождливый вечер, что проплывал за окном автомобиля. Огни, огни за мокрым стеклом. Красные фонари стоп-сигналов, белые фонари фар. Машина сворачивает на набережную Карповки. Приехали. Виталий Леонидович даёт водителю шесть сотен рублей, выходит из автомобиля. Вот нужный ему дом. Набережная Карповки, восемнадцать. Он не торопится перебраться на нужную ему сторону, стоит над водой, закуривает сигарету. Ему не очень-то хочется туда идти. Он просто тянет время, хотя смысла в это нет никакого. Всё равно придётся. Холодные капли падают ему на лицо, на сигарету. Роэ собирается и, дождавшись «окна» в потоке машин, переходит улицу.

Мрак. Фонари почти не дают света. Он заходит в тёмную подворотню. Так и есть, он заранее знал, чем тут будет вонять. Моча и крысы. На другие запахи тут не следовало рассчитывать. После подворотни сразу узкий двор-колодец, где вместо светлого квадрата неба над головой чернота и холодный дождь. Роэ поднимает голову. Грязные окна чёрного колодца. Какое ни возьми, все страшные. Их не мыли много лет, поэтому в квартирах не выключают свет даже днём. Его интересует второй этаж. То окно, что ему нужно, завалено до половины мусором, чёрная рама почти сгнила. Значит, хозяева не сменились. Роэ заходит в подъезд, у него есть ключ от входа. Давно сделал, как и ключ от двери нужной ему квартиры. Темень, древняя лампа под высоким потолком еле светит. Кошки. Тут к запахам улицы ещё прибавляется запах кошек. Здесь, в подъезде, он особенно сильный, сильный до тошнотворного. Виталий Леонидович поднимается на второй этаж по заляпанным стёртым ступеням. Останавливается у одной двери, прислушивается. Кнопка звонка — бутафория. Никогда не работала. Роэ слышит, что в квартире кто-то есть. Впрочем, по-другому и быть не может. Он, тихо позвякивая ключами, аккуратно, чтобы не шуметь, отпирает старую дверь. Дверь, зараза, скрипит, когда он её раскрывает. А почти на пороге, в полумраке прихожей, его встречает… голый ребёнок не старше одного года. Ребёнок грязен и чумаз, его голова в два раза больше положенного. Он улыбается Виталию Леонидовичу, тянет к нему свою грязную руку. Роэ, придерживая полы плаща, чтобы, не дай Бог, не прикоснуться к грязному ребёнку даже одеждой, тихонечко закрывает входную дверь и идёт по темному коридору на свет к кухне.