Борис Конофальский – Во сне и наяву. Часть 1 (страница 34)

— Не горюй, Светлана, я вам выпишу этот препарат, колите пока его, а если через пару месяцев состояние мамы не улучшится… Посмотрим… Попробуем ещё кое-что. Я пока почитаю, подумаю…

Папа говорил, что он слишком молод, но девочка совсем не считала это недостатком. Ей очень нравился оптимизм Камаева:

— Ничего, твоя мама должна проснуться. Ты, главное, с ней почаще разговаривай.

Она отвела братьев в садик, вернулась, отпустила Иванову, стала проводить с мамой гигиенические процедуры и ждать папу со смены, когда в домофон позвонили. У папы был ключ. Пришёл отец Серафим.

— Ну а чего ты не заходишь в трапезную к обеду? Отец Александр про тебя спрашивал вчера. Чего, говорит, Светлана, не ходит обедать?

Поп опять был в сандалиях и серых носках. Опять у него ряса чем-то закапана. Под мышкой какая-то книга. Он почти всегда ходит с книгами. От него пахнет луком. Он садится в кресло рядом с мамой.

— Сегодня приду, — обещает Светлана. Ей нравится, как кормят в приходе, да плюс ещё экономия. Отчего же не прийти?

— А батька твой где? — спрашивает отец Серафим.

— Так он только через полчаса придёт, — говорит девочка.

— У меня есть часик свободный, хочешь, беги в школу, а я с мамкой твоей посижу, — предлагает поп.

Э, нет. Света лучше сама с мамой посидит вместо школы. В школу ей совсем не хотелось идти.

— Нет, у мамы ночью криз был, лучше я тут побуду, — говорит она. И пока отец Серафим ничего не произнёс, спрашивает о том, о чём начинает задумываться всё чаще: — Батюшка, а что такое «время»?

Отец Серафим как раз стал разворачивать книгу и от такого вопроса опешил на секунду:

— Чего? Время? Это что, вы в школе проходите, что ли?

— Да нет, я это сама интересуюсь.

— С чего бы вдруг тебе таким интересоваться? Нормальной деве твоего возраста такое неинтересно должно быть.

«Ну, нормальной, может, и неинтересно. А мне с моими снами самый интерес».

— Так знаете вы или не знаете? — уточняет Светлана.

— Хех, — поп смеётся, — так об этом, душа моя, никто ничего не знает. Время… Сие предмет, человеческому осмыслению не подлежащий. Всё, чему мы научились, работая с ним, так это измерять равные его промежутки с большей или меньшей точностью. Вот и всё. Только Господу подобные материи обдумать под силу.

— То есть вы не знаете, может ли быть у времени исток? — спросила девочка.

— Исток? — поп опять удивился. — Исток, в смысле исходная точка? — он задумался. Положил книгу на подлокотник кресла и стал подёргивать себя за бороду, смотря при этом куда-то мимо Светланы. — Угу… Угу… Ну, давай допустим такую гипотезу… Знаешь, был один такой жулик от науки, по фамилии Эйнштейн, ловкий такой плагиатор, но вот одну вещь он подметил всё-таки, кажется, сам — он угадал, что возле сверхтяжёлых тел пространство, а значит, и время, так как они неразрывны, искривляются. То есть, ежели время мы представляем как постоянно переменную величину, которая ещё может и искривляться, значит, что…, — он указал на Светлану пальцем, ожидая, что она продолжит его мысль.

Но девочка с трудом понимала попа и никак не могла закончить фразу. Она лишь качнула головой в ответ.

— Если время — величина постоянно изменяемая и меняющаяся в одном направлении, значит, мы с уверенностью можем сказать, что время — это поток. А раз это поток, то мы с большой вероятностью можем предполагать, что у него есть точка «ноль», от которой оно и начинается. Значит, исток у времени есть! Что и требовалось дозаказать.

Отец Серафим улыбался, он был собой доволен. Произвёл на девчонку впечатление, не зря его в семинарии с науками заедали. Но Света не удовлетворилась его блестящим ответом. И спросила опять:

— А исток, он для всех один? Или у каждого свой исток?

— Конечно, у времени исток должен быть один, — начал было поп, но тут же осёкся. — Погоди, а что ты имеешь в виду?

Светлана вздохнула, она и сама не очень хорошо понимала, что имела в виду:

— Ну, может, у каждого человека свой отсчёт времени, ну… не знаю, как сказать.

— Что не знаешь? — уточнил священник.

— Да ничего не знаю, — Света отмахнулась и уже хотела закончить разговор. — Так, в голове всякий… Всякая дичь

— Нет, ты погоди, погоди… А ты чего вообще этот разговор про время завела? — не отставал от неё отец Серафим. — В школе, что ли, проходите? Теорию относительности?

Если соврать и сказать «да», он может и дальше докапываться, а она про эту теорию только в кино слышала, так что Света и говорит:

— Да нет, приснилась какая-то муть. Хожу и думаю.

— Ты, дорогая моя, давай-ка берись за ум, давай-ка нормальные сны уже смотри. Какие в твоём возрасте нормальные девы смотрят.

— А нормальные — это какие? — чуть обиженно спрашивает девочка.

— Ну, нормальные — это про пылких юношей, про поцелуи, про свидания. Ещё там про всякое…, — поп смеётся.

— Откуда вы это знаете? — говорит Света, уже злясь. Ей кажется, что отец Серафим придумывает, не может он про это знать.

— Да как же мне не знать, — продолжает ухмыляться священник, — ко мне девы младые и твоего возраста ходят, и те, что старше… Да исповедуются, и всё у них одно. Половина всего, что их волнует, так это любовь. Думают про женихов, про отношения, и сны им такие же снятся. А ты про время философствуешь. К чему это? Не ровён час, ещё голоса слышать начнёшь и приведений видеть.

Тут Светлана совсем на него обиделась. Подумала, что не пойдёт сегодня к ним в приход обедать. Ничего не сказала, пошла в ванную, мыть контейнеры за мамой. В это время и папа пришёл.

Глава 25

Света даже не могла передать, как ей легко бежалось в школу. Вот бы ей так на соревнованиях пробежать. Мастер спорта у неё был бы в кармане. Ноги едва касались земли, шаг огромный, она летела, боясь сбить какого-то зазевавшегося пешехода. И главное, силу в себе девочка чувствовала такую, что могла просто свернуть сейчас на Московский и, как следует вложившись, долететь до самого Невского. Пролететь шесть станций метро, даже и не устав.

А ещё было бы неплохо встретить сейчас придурка Пахома. И дать ему в тупую морду. Она в своём спортивном комплексе не раз видела ребят-хоккеистов, и вот у одного мальчика лет шестнадцати был сломан нос. Это бросалось в глаза. Света подумала, что у неё, быть может, хватило бы сил, чтобы и Пахому сломать нос так же. Дать ему кулаком — раз, и готово! Она даже засмеялась, представив, как Пахомов будет орать, когда она ему врежет. А если кинется драться, она, сто процентов, сможет убежать. В общем, до школы девочка добежала за пару минут. И настроение у неё было отличным. И к судорогам, которые началась к середине третьего урока, девочка оказалась готовой. Как только почувствовала первый спазм, сразу подняла руку и попросилась выйти. Химичка как раз проходила мимо:

— Что, Фомина, хочешь ответить?

— Нет, — проскрипела Светлана, — можно выйти?

— Что у тебя случилось? — спросила учительница недовольно.

— Мне по-женскому, — отвечала Светлана тихо.

Едва добежала до туалета — и началось, у неё стало крутить ноги, да так, что стой она на дереве, её нога смогла бы обхватывать ветки, как ноги обезьяны. И икры превратились в канаты, что натянуты дальше некуда и вот-вот лопнут. Она влезла на подоконник, скинув кроссовки, и сидела там с выпученными от боли глазами, губы от боли закусывала. Какая-то девочка заглянула в туалет, на Свету смотреть боялась. Самое интересное, что руки так сильно уже не крутило, а вот ноги было очень больно. И ей казалось, что вот-вот мышцы будут рваться. И когда она подумала, что лучше позвать кого-то на помощь, боль стала отступать. Ко звонку судороги кончились. И теперь у неё всё болело так, как будто на тренировке ОФП она взяла на себя мужские нагрузки, не меньше. Света не пошла на следующий урок. Ушла из школы, шла по улице, едва переставляя ноги. Особенно болели икры. А ещё ей зверски хотелось есть. И, конечно, девочка пошла в церковный приход, до обеда было ещё далеко, она знала, что там хоть чем-нибудь её, но покормят. Так и есть, её там накормили.

Врач Камаев пришёл к ним, когда было уже поздно, папа собирался на работу. И Валерий Сергеевич был не так жизнерадостен, как обычно. Сказал, что смена была тяжёлой. Понятно, ковид. Врачи работают больше всех. Он посмотрел маму, послушал, что рассказала ему Светлана, и обещал прислать медсестру, чтобы взяла анализы. Он уже не был таким, как раньше, он не светился оптимизмом, уходя, только похлопал девочку по плечу и не сказал обычного: «Ты держись, Светланка, всё будет ОК». Просто ушёл. А девочка покормила братьев и загнала их в постель. Сама села за компьютер, посидеть немного перед сном. Но её беспокоила правая нога, она задрала штанину и поморщилась. На икре Света нашла длинное пурпурное пятно вдоль мышцы.

Всё-таки депошка была местом страшным. Она слышала, как заливаются крикуны возле забора. Через туман их видно не было, но было ясно, где они находятся. Эти твари доедали то, что осталось от мальчика на заборе. Светлана тихонечко прошла к двери и проверила засов. Засов закрыт, дверь железная, если за что ей и нужно было волноваться, так это за окна. Эх, были бы на них решётки. Света вернулась в свою убранную комнату и сразу нашла монету. Взяла её в руку, тяжёленькая: как же тебя забрать с собой? Она всё ещё смотрела на монету, вертела её в пальцах, а сама уже думала о другом.