Борис Конофальский – Саранча (страница 9)

— Мурзиков.

— Здорова, Вася.

Василий Мурзиков был соседом Саблина по участку, тыква у них вместе росла. Вася бы старше Акима и по возрасту, и по званию, но приятельские отношения позволяли им общаться на «ты»:

— Ты в госпитале ещё?

— Да, послезавтра выписывают, — сказал Саблин. Он почему-то насторожился, конечно, они приятели, но просто так Мурзиков никогда не звонил ему и не заезжал в гости.

— Я сегодня дежурный по полку, так что говорю тебе официально, как выпишешься, зайди в полк, в канцелярию.

Аким молчит, что-то недоброе шевельнулось в груди.

— Ты слышишь?

— Да, слышу-слышу, а что случилось?

— Вот ты, Саблин, вроде, взрослый человек, знаешь же, что по уставу я не могу тебе ничего говорить, а всё одно спрашиваешь, — говорит Мурзиков, а сам, видно, смеётся. — Ладно, не боись, ничего страшного не произошло, наоборот, радоваться можешь. И с тебя простава, помни, я тебе первый сообщил.

— А что ты мне сообщил-то? — недоумевал Аким.

— Придешь — узнаешь, всё, бывай.

— Ну, бывай.

Аким отключил коммутатор. Ему и есть расхотелось, хотя к завтраку он относился всегда серьёзно.

Толстуха Анна принесла поднос с едой.

Не то что бы еда больничная была невкусной, он любую ел, в болоте иногда и белых ракушек есть приходилось с голодухи по молодости. А они такая рвань, что едва в желудке удерживались, просто после звонка что-то разволновался он. К чему его в полк зовут. Да ещё официально дежурный приглашает. Разволнуешься тут.

Встал, подошёл к окну. А за окном непривычная темень. Солнца не видно, тучи и дождь. Постоял, подумал немного и пошёл к врачу выписываться. Нормально он себя чувствовал. Нечего койку занимать. И главное, хотелось ему до смерти знать, зачем его зовут в канцелярию полка.

Доктора не было ещё на работе, его выписывал фельдшер, молодой парень лет двадцати, не станичный. А все его уже на «вы» зовут. Саблин подписал отказ от продолжения госпитализации, фельдшер его карту больничную поглядел и не возражал, не отговаривал. Раз надо, так иди. Но рекомендовал ещё два дня антибиотики колоть. Дал два маленьких одноразовых шприца.

После медсестра выдала Акиму его вещи. И среди вещей, вместе с ружьём и пистолетом, оказался вибротесак. Она выложила его на стол. Аким удивился. Думал, его забрали казаки, что приехали за ним и Юркой к деду Сергею. Он достал тесак из ножен, тяжёлый. Аккумулятор разряжен полностью. Прикинул его в руке.

— Собирайся, — тут же его осадила медсестра, — мне с тобой тут сидеть некогда.

Саблин быстро оделся, собрал все свои вещи и, попрощавшись с казаками, что сидели в курилке рядом с выходом, вышел на улицу.

Утро, народ на свои участки разъехался, разошёлся, хозяйки по дому хлопочут. Детей… и тех на улице нет. В школе, что ли. Он один.

На улице пар стоит. Духота. Солнца нет, жары нет, зато воды и пара как в бане. Саблин стянул респиратор. Ни к чему он, точно грибка в воздухе нет. И пыли нет. Но вместо пыли, которой в жару на дороге по щиколотку, лужи.

Лужи разные, и небольшие, и глубокие, и длинные, что во всю дорогу, во всю колею тянутся на десятки метров. Саблин встал удивлённый, оглядывался, видно, хорошо ночью дождь поливал. Он такого вспомнить не мог, чтобы вот так вот по всей станице такие большие, огромные лужи стояли. В детстве вся детвора выбегала после дождей в лужах играть, лужи, конечно, были, но не такие, как эти. И исчезали те лужи очень быстро. До первого солнца держались, а дальше только грязь оставалась, да червяки разные копошащиеся в ней.

Пошёл домой, всё ещё удивляясь такому чуду. И увидал, как в одной из луж расходятся круги. Что-то гад какой-то в воде бьётся. Он не обратил внимания, мало ли гадов вокруг болота.

Шёл дальше, луже перепрыгивая, всё думал, зачем его в канцелярию зовут. А тут в другой луже, в колее дороги, в воде опять копошиться кто-то. Глянул он туда мельком и остановился.

Узнал гада. В воде тонула здоровенная, с палец взрослого мужчины, саранча.

— А ты здесь откуда? — Аким так и стоял рядом с лужей.

Недобрый был это знак. Степнякам, степным казакам, саранча — добыча. А болотным… Даже непонятно что. Налетит, так всё пожрёт: и горох, и кукурузу. Даже кожура тыквы ей не помеха, и тыкву сожрёт. Если, конечно, инсектицидом всё не залить. Зато для свиней и кур это нескончаемое пиршество. Да и людям еда. Многим семьям. Жарят её и запекают в муке. Но прежде, чем радоваться, нужно все свои поля залить едкой дрянью. А потом дохлая саранча становится ещё и удобрением.

Аким, наконец, двинулся к дому, и чем дальше шёл, тем больше видел в лужах плавающих насекомых. Кое-какие были ещё живы, но большинство торчали из воды по краям луж своими длинными лапами. Некоторые были просто огромны. В полтора пальца. И они были повсюду.

Саблин вошёл во двор, там с метёлкой в руках нашёл свою старшую дочку. Она сметала саранчу, кучка была такая, что на большой совок хватило бы. Антонина увидала отца, кинула метлу, побежала к отцу, закричала:

— Мама, папа пришёл!

Ох и звонкая она, самая голосистая в семье. Кинулась к отцу, повисла на нём. Обнимается. Взрослая уже, красивая, в мать. И руки крепкие, как у матери. Обнимет, так обнимет.

Жена как всегда руки в боки, уже на пороге, уже готова орать, глаза круглые.

— Выписали, — опередил её Саблин.

Она рот открыла, а он опять опережает:

— Попросился, и выписали.

Ей и сказать нечего, жена понимает, что тут какой-то подвох, и говорит:

— Тебе лежать надо.

— Да нормально у меня всё, бок вообще не болит.

— А рука? — Настя что-то подозревает.

— Вон, — он показывает ей руку в перчатке, шевелит пальцами, — как новая.

Она пропускает его в дом и всё ещё что-то думает. Помогает ему снять КХЗ, забирает одежду, а он делает вид, что резкие движения не вызывают у него боли в боку.

Жена предлагает ему есть, а он врёт, что поел в больнице. Не хочется ему есть. Он садится пить чай. А сам думает, как бы сказать жене, что ему нужно в полк, что для этого он и ушёл из больницы.

Она что-то говорит ему про сына старшего, про то, что и дочь старшая у него умница, про дом, про свиней, что говорят бабы в магазине, и про саранчу. Говорит, торопится, словно боится, что он уйдёт. Не дослушает. Настя рада, что сидит муж сейчас с ней и никуда не собирается, ни в болото, ни в поле, ни на кордоны. Она и вертится вокруг него, чашку ставит перед ним, прижмётся бедром. Он сигарету возьмёт, так она огонь поднесёт. По голове, как маленького, гладит. Дети на кухню к отцу хотели, так она их выгнала, сама ещё с мужем не наговорилась. Она болтает без умолку, рада, а как на секунду замолчала, он и говорит:

— Китель-то чистый у меня?

Она замолчала, как обрезало. Лицо только что светилось радостью, в миг серое стало. Замерла и стоит, молчит.

Саблин вздохнул и сказал:

— Из полка звонили, просили быть.

Вот! Она сразу это заподозрила, как только он на пороге раньше срока появился. Она знала! Смотрит на него с упрёком, но с упрёком каким-то детским. Не злым.

— Так ты ж после ранения… — удивлённо и растерянно говорит жена.

— Настя, — говорит он, пытаясь улыбаться, — так не призыв же зовут и не на кордоны.

— Так чего им надо-то? — вдруг взрывается она. — Чего же им всем надо-то? Чего ж от тебя не отстанут никак?

— Настя…

— Ты ж после ранения, в тебе пуля была ещё неделю назад! — кричит женщина. Ему кричит, как будто это он себя в канцелярию полка вызвал.

— Настя…

— Тебе ещё повязку с руки не сняли! Да что б они там поздыхали все! Чего им надо?

Она разошлась не на шутку, схватила кастрюлю с плиты и со всей мочи кинула её в мойку. Грохот на весь дом. Прибежали младшие дети смотреть, что происходит.

— Да успокойся ты, — Саблин встаёт, ловит жену, прижимает к себе.

Держит, не отпускает. Крепко держит. А она вырывается, сильная у него жена, еле справляется.

— Да успокойся ты, — Аким даже смеяться стал.

— Батя, а вы чего? — улыбается, глядя на них, младший сын Олег.

— Да вот, налима поймал, — продолжает смеяться Аким, — ох и сильный, еле держу.

— Папа, так это не налим, это мама, — Наталка сначала вроде как испугалась, но видя, что отец смеётся, тоже улыбается.

— Налим, налим, — говорит отец, не выпуская жены, — такой же сильный, аж руки у папки отрываются. И одна из рук у папки болит. Налим и пожалеть папку мог бы.