Борис Конофальский – Саранча (страница 14)

Как он всё это не любил. Еле вырвался от женщин своих. Лучше бы спали. Так уходить было бы проще.

У канцелярии полка сутолока. Сводную сотню собирали станицы эвакуировать на пару или чуть больше дней, а бабы пришли прощаться, словно на призыв, на целый год казаков провожали. А где бабы, там слёзы прощания, толпа. Да ещё и грязь от дождя, такая грязь, какой Саблин отродясь не видал. А помимо того что уже выпало, так ещё капает и капает с неба вода. Удивительно много воды. А с ней и саранча сыпется.

Аким своим настрого запретил ходить провожать. Делом лучше дома пусть занимаются. А не от бабьей дури ходят руками махать, слезами давиться, да целовать словно покойника, в последний раз. Хорошо, что его женщины не пришли.

— Саблин, Саблин, — кричит кто-то знакомый, Аким оборачивается и видит Сашку Каштенкова. — Тебя к какому взводу приписали?

— В первый, — орёт ему Аким, сам он на крыльце стоит, — к прапорщику Мурашко.

— Я тоже к нему запишусь, — кричит Саша и ухолит.

Аким ему кивает мол, давай, правильно.

Вроде и пустяк, но Аким очень рад, это пулемётчик из его родного четвёртого взвода. Он, кажется, один из его взвода тут. И вроде, морду не воротит, сам окликнул его. Хоть будет с кем поговорить.

Хотя из Саблин ещё тот говорун. Но всё равно он рад Каштенкову.

Саша — казак добрый и пулемётчик неплохой, первый номер.

Пришёл первый грузовик грузиться, на крыльцо вышел прапорщик Мурашко. Взрослый уже человек, седой:

— Так, кто в моём взводе, в первом, грузимся, едем в арсенал брать оружие.

— Какое ещё оружие, — звонко кричит незнакомая молодая казачка, да так громко, что все на неё обернулись, — говорили, что на эвакуацию казаков собираете!

Мурашко морщится. Не охота прапорщику с ней объясняться, да все притихли, все на него смотрят — приходится.

— Глупая ты женщина, — говорит прапорщик с усмешкой, — как же казаку без оружия. Разве ж можно?

Она виснет на локте молодого казака, тот ей что-то шепчет, одёрнуть видно хочет, но бабёнка его не слушает:

— Так они все с оружием, за каким ещё оружием ехать собрались?

Честно говоря, бабёнка-то была права. И вопрос задавала правильный. Личное оружие казаки с собой по домам разбирают. Все и сейчас пришли с оружием. Большинство с винтовками «Т-20-10», кое-кто, как Саблин, с «барсуком», шестнадцатимиллиметровым армейским дробовиком, а есть и снайпера с коробами, где они хранят свои драгоценные «СВСы».

У Акима, да и у других казаков, оружие всегда при себе: и двести патронов, и весь комплект мин и гранат. Всё по уставу. Тем не менее, в арсенал заехать прапорщик хочет.

А раз в арсенал ехать собрались, значит, «стрелковкой» не отделаться. Значит «тяжёлое» брать собрались.

— Вот какая, а! — говорит прапорщик, видя, что его все слушают. — Красивая, да ещё и умная. Всё видит, всё понимает. Ладно, объясню тебе.

— Да уж объясните, — задорно кричит молодка.

— Во всяком пластунском взводе, должен быть пулемёт и гранатомёт, понимаешь, так по уставу положено. Иначе, что это за пластуны. Мы ж не степняки какие, мы люди основательные. Вот возьмём сейчас в арсенале все, что положено, и поедем. Потому как без хорошего оружия мы никакая, не боевая единица, а невесть что. Понимаешь? А пригодиться оно нам — не пригодиться, Бог его знает, дело десятое, но быть у нас оно должно! — прапорщик для важности поднимает палец к верху. — Всегда! Таков порядок.

— Ой, ну объяснили всё, успокоили, — кричит ему молодая казачка.

Все смеются. Аким тоже улыбается.

— Первый взвод, грузимся, — кричит шофёр грузовика, — давайте, казаки, а то торопят меня.

Первый взвод лезет в кузов, Саблин залезает последним, ждёт Сашку, а того всё нет. Аким подумал, что Каштенков поедет в другом грузовике, и когда борт уже хотели закрыть, он появляется. Закидывает рюкзак, винтовку и протягивает руку. Саблин и друге казаки втягивают его в машину. Только уселся и заговорил обиженно:

— Вот, Шилас, — один из полковых писарей, — падлюка, не хотел меня в первый взвод записывать, говорит «комплект», я ему говорю: «Чего ты, мы ж не в призыв идём, на эвакуацию». А он ни в какую, морда протокольная, уже и по добру его просил, и по плохому говорил ему, едва не до драки. Хорошо, что есаул вышел, сказал ему пару ласковых, тогда он согласился.

Казаки понятливо кивают, никто писарей не любит, а Сашка достаёт сигарету, закуривает.

— Хорошо, что ты пошёл, — продолжает Каштенков, обращаясь к Акиму, — а то никого из нашего взвода нет. Непривычно как-то.

Саблин ничего не отвечает, просто не знает, что сказать, но он очень благодарен пулемётчику за такие слова. Очень.

— Ну, вот и поговорили, — смеётся Саша.

Аким согласно кивает: «Да, поговорили». И молчит дальше.

А грузовик качает на ухабах и он движется к арсеналу.

Перед арсеналом такая лужа, что хоть за лодкой беги, разъездили грузовики площадь. А в луже полно саранчи.

— Я в воду не поеду, слишком её тут много, — кричит шофёр, — залью аккумуляторы — встанем. Казаки поворчали, не охота тяжести лишних десять метров таскать.

Но прапорщик с ним ругаться не стал, решили все так перенести.

Дождь вроде прекратился, а саранча ещё гуще посыпалась.

Пришлось из арсенала всё на себе до грузовика носить, впрочем быстро управились. А что там: двадцать два ящиков патронов, короб с пулемётом, четыре ящика патронов для него, гранатомёт и к нему четыре ящика гранат. Саблин, правда, подивился: двенадцать выстрелов фугасы и фугасноосколочные, а один ящик кумулятивные. Четыре выстрела кумулятивных? Зачем? Это ж броню и технику бить. Ну да ладно, может по уставу так положено.

Воду, хладоген, аккумуляторы для брони и консервы тоже быстро закинули. Закончили, и прапорщик Мурашко говорит:

— Садись казаки, приказано колонну не ждать, выходить одним. Поехали.

Все залезали в кузов, грузовик тронулся. И уже через пару минут вышел на твёрдый грунт просёлка. Хотя это до дождей этот грунт был твёрдым.

Глава 9

Они обычно белые, ну не белые конечно, а с оттенками. Серые или желтоватые, всё зависти от времени года, от времени суток, от количества органической пыли на них, от количества тли копошащейся в пыли. И от песчаных клещей, что поедают тлю.

После летней жары, когда термометр днём не показывает меньше пятидесяти, приходит осень, начинаются дожди. И осенью степные барханы начинают «зацветать» от воды. Они промокают, тяжелеют, ветра перестают гонять их из конца в конец, и на верхушках барханов чёрным насыщенным цветом зацветает плесень. Чёрные пятна плесени окаймлены светло-зелёной полосой. И вокруг неё, сразу, как по сигналу, выбивается из-под остывающего песка степная колючка. Крепкая как ультракарбон, не сломать, не разрезать. И сразу расцветает тончайшим пухом, очень тонким и лёгким, и которого очень много. И который тут же заполняет всю степь, всё пространство, как только хоть на минуту затихает дождь.

Но не в этот раз. Дождь идёт не переставая. Мелкий, но бесконечный. Аким глядит на степь и не узнаёт её. Степь была чёрной, не верхушки барханов почернели как обычно, а все барханы полностью до оснований были черны. Только разводы на черноте зелёные. Куда ни кинь взгляд, сплошная чернота. Только белые стержни колючки густо растут пачками. Колючки много, а пуха в воздухе нет. Иногда его столько бывало, что солнца не видно было, а сейчас его нет совсем. Слишком много воды, чтобы он летал.

И поверх всего этого живой шевелящийся ковёр, шелестящий и шуршащий ковёр из противных кусачих насекомых. Из саранчи.

Она непрестанно летит и летит с юга на север. Навстречу машине. Бьётся в тент грузовика. Плавает дохлая толстым ковром в лужах. Остаётся жирным следом в грязи в колее от колёс грузовика.

Казаки сначала оживлённо говорили, обсуждали такую невидаль, потом смолкли. Молча удивлялись. И молчание это было насторожённое.

До станицы Карпинской было едва ли сто пятьдесят километров. Пять часов хода. Это если через степь, напрямки. Но в степь шофёр ехать отказался наотрез:

— Нешто не видите? Грязь же. Встанем там и помощь буем ждать сутки. Тут грязи по ось, а там и вовсе по моторы будет. Оно вам надо в грязи ковыряться?

Ковыряться и вытаскивать тяжёлый грузовик из грязи казакам не хотелось.

Прапорщику тоже, он всё видел, и нехотя согласился. Запросил по рации полк и согласовал другой маршрут.

На юг не поехали, повернули на Енисейский тракт, на восток. И чем дальше ехали, тем больше дивились. Саранчи становилось всё больше и больше. Она залетала в кузов, её приходилось сгребать и выбрасывать.

— Тент закройте, невозможно же это, — говорил кто-то с заднего ряда, видно спросонок, — кусается сволочь. Два раза уже куснула.

Закрыли тент, и те, кто не спал, смотрели на шевелившуюся степь через пластиковые окна. Аким не спал.

Машина останавливалась иногда, шофёр вылезал на капот, очищал от раздавленных насекомых стекло, матерился. Снова садился за руль и снова включал дворники.

Так и ехали, часов шесть. И только после Большого камня, у Бетонного дома повернули на юг, навстречу серому мареву, навстречу тучам из саранчи.

Вскоре им попалась машина, шла она на встречу. В ней были дети и несколько женщин. Перепуганные, усталые. Грузовику с казаками пришлось им дорогу уступать, иначе не разъехались бы в грязи.

Время ещё и четырёх не было, а темно, словно сумерки пришли. И шелест непрерывный. И тент на грузовике провисал. На крыше тысячи насекомых сидело, приходилось вставать и толкать тент снизу, чтобы сбросить, ссыпать эту заразу с машины.