Борис Конофальский – Путь Инквизитора. Том 3. Божьим промыслом (страница 61)

— Господа, прошу вас, — на правах хозяина предложил он, и сам, усевшись на своё место, взял себе из большого блюда хорошо прожаренное и очень жирное гусиное бедро.

Генерал старался не подавать вида и не показать своим людям, что он раздражён, даже зол, что встреча с городскими прошла в наихудшем виде. Но офицерам и говорить ничего не нужно было. И Брюнхвальд, и Роха, которые знали его уже не первый год, всё видели, всё понимали, поэтому за столом, за которым ещё недавно звучали непринуждённые разговоры и даже шутки, теперь все молчали. А генералу и еда была не мила, даже вкусное невкусно, когда душа потемнела от обиды. Барон уж и не знал, как быть с горожанами ещё ласковее, едва не унижался перед ними. А они вон как себя повели! Бюргеры, торгаши, пузаны, городское быдло! Да, он не очень жаловал земельных аристократов за заносчивость и спесь, не жаловал и горцев, как злобную деревенщину, не знающую благородства, но и те, и другие были хотя бы храбры и опасность встречали лицом, а не спиной. А эти… Чернильное рыцарство, вот прозвище для них точное! И ещё раз убеждался он в том, что хорошо и спокойно чувствует себя лишь в кругу таких людей, как покрытые шрамами и увечьями старики Брюнхвальд и Роха, как Максимилиан и Вилли Ланн. Как дома он среди таких, как расторопный и умный Дорфус и как другие его офицеры и юные его оруженосцы. Молодые и старые офицеры, истинные псы войны. Настоящие люди дела. Цвет и гордость любого народа, любой земли. Волков, неудовлетворённый гусиным бедром, взял с большого блюда жареную баранью колбасу и, не отрезав ни куска, остановился; и, подумав немного, произнёс:

— Майор Дорфус, завтра поутру купите два воза дров и два воза хвороста. А ещё бочку смолы.

— Как прикажете, господин генерал, — отзывался тот.

— И не скупитесь. Дрова и хворост должны быть самыми сухими.

Дорфус поглядел на барона и спросил:

— Господин генерал, дрова и хворост, должно быть, пойдут в бараки для солдат, а куда же понадобится смола?

Кажется, этот вопрос интересовал не только его, офицеры, сидевшие рядом и слышавшие распоряжение командира, тоже хотели знать, зачем нужна смола. Но генерал был в дурном расположении духа, и казалось, что любопытство подчинённых его заботит сейчас меньше, чем баранья колбаса. А вот полковник Брюнхвальд был готов всё объяснить своим товарищам. Он, прожевав кусочек гуся, запил его глотком вина, вытер губы салфеткой и ответил за генерала:

— Думается мне, господа, генерал полагает, что, возможно, придётся нам из города вырываться, и мы должны быть к тому готовы.

— Вырываться? — удивился Вилли Ланн. — Неужто всё так плохо?

— Ничего ещё не известно, — отвечал ему Брюнхвальд, — но наш генерал считает, что готовым надобно быть ко всему.

Волков ничего не сказал, а лишь подивился про себя тому, насколько хорошо его товарищ знает его.

— Но дрова зачем? — спрашивал Хенрик.

— Городишко надобно будет сжечь, — злобно ухмыльнулся полковник Роха. — Пока пузаны будут свои домишки да улицы тушить, нам легче будет уходить.

Волкову и баранья колбаса сейчас не пришлась, он отбросил вилку с ножом и сказал холодно:

— Этот поганый город надобно было подпалить ещё в первое наше пребывание тут!

Неожиданно Карл Брюнхвальд засмеялся, а за ним, хрипло и пугающе, стал смеяться и полковник Роха, а уже после них начали посмеиваться и Рене и другие офицеры, и молодые тоже. Даже Волков не удержался, пусть и настроение у него было отвратительное, но и он усмехнулся. А тут в трактир пожаловал не кто иной, как ротмистр Кохнер. На сей раз он был без кирасы и шлема и вид имел совсем удручённый.

Генерал увидал его и сразу ожил:

— А ну-ка, ротмистр, идите сюда, — он обернулся к ближайшему лакею. — Любезный, тарелку и стакан моему гостю.

Для толстяка, которого генерал непременно хотел усадить рядом с собой, офицерам пришлось подвинуться. И Кохнер, поблагодарив генерала, сел между ним и Брюнхвальдом. Волков сам, на правах хозяина, положил ему из блюда большой кусок гуся.

— А знаете, ротмистр, вы знаток хорошей кухни, — врал толстяку генерал; если быть честным, то барону здешняя еда не очень нравилось, — тут и вправду неплохо кормят, почти как в трактирах Вильбурга.

— Спасибо, господин генерал, — печально отвечал Кохнер, кажется, ни стол, заставленный дорогой едой, ни вино, что ему наливал в кубок лакей, не доставляли толстяку радости.

— Отчего же вы так грустны, друг мой? — с участием спрашивал барон. «Толстяк не радуется целому столу кушаний? Видно, что-то случилось!».

— Меня выгнали с должности! — сразу сообщил ротмистр. Вернее, уже не ротмистр. — Сказали, что я не должен был вас пускать в город. Что я позор, а не офицер. Я опозорил всех офицеров города. Что я болван, — он едва не всхлипывал.

— Не должны были пускать нас? — удивлялся барон. — Что за глупости? Его Высочество — первый союзник вашего города! Вы всё равно нас пустили бы по договору, просто мы с вами всё сделали быстрее, без этих чинуш из магистрата.

— Может и так, может и так, но вот капитан ван Куттен выгнал меня. И мой дядя говорит, что я болван, он потратил столько усилий и денег, чтобы устроить меня на эту должность, а я ни на что не годный осёл.

— Ван Куттен, ван Куттен… — повторил генерал пару раз, обдумывая что-то, а потом, склонившись к толстяку, спросил у того тихо: — Друг мой, а вы ходите к причастию?

— Хожу, — так же тихо отвечал тот.

— А ваш капитан ван Куттен?

— Нет, он лютеранин.

— Лютеранин? Да, одни из них себя так и называют. Лютеране. А ещё есть последователи людоедов Кальвина и Цвингли, ещё и другие имеются, но для всех для них есть правильное название… — тут он замолчал, как бы давая толстяку закончить его фразу и тот закончил шёпотом:

— Еретики.

— Еретики, — кивал Волков удовлетворённо. — Безбожники, слуги сатаны, нечестивые. И я очень рад, что вы не из таких.

— Да, но… — пухлая физиономия Кохнера была весьма кисла. — Они остались на должностях, а меня выгнали… Меня жена уже бранила… Грозилась выгнать, если я не найду доброго промысла.

— Это правильно, всякий человек должен быть при ремесле, — согласился барон, — но пока вы ищете, я возьму вас себе в помощники.

— Да? — оживился бывший ротмистр. — А что нужно будет делать?

— Завтра поутру, после завтрака, я со своими офицерами поеду смотреть город, хочу посмотреть стены, ворота и башни. Также ближайшие окрестности возле города. Предлагаю вам поехать со мной, будете при мне; я вам буду платить… ну… — генерал думал, как бы не дать лишнего. — Тридцать крейцеров в день.

— Тридцать крейцеров? — кисло спрашивает Кохнер. Такая деньга была явно не по запросам толстяка, судя по всему, стоя на городских воротах, он вымогал из купчишек и возниц явно больше. Но тут ему не из чего было выбирать, и, вздыхая, толстяк соглашается: — ну, раз так, то я берусь, что ж делать.

Ни выпить, ни съесть всё оплаченное офицеры барона, конечно, не смогли даже при помощи Кохнера, всё оставшееся лакеи им собрали в корзины с собой. Офицеры и были рады, хорошей еды было ещё на два дня. На том и разошлись, Волков поехал в свою гостиницу, а офицеры — в бараки к солдатам, так как ещё не обзавелись в городе жильём. Брюнхвальд, хоть и под хмельком, а дело своё знал и всё помнил:

— Местные ушли в бешенстве. Пошлю вам в гостиницу пяток человек из вашей охраны. Пусть посидят ночку у вас. Мало ли что.

— Да, друг мой, пришлите, — отвечает генерал; сам-то он считает, что, скорее всего, ему ничего не угрожает, ну не кинутся же местные на официального посланника курфюрста, но забота товарища ему приятна.

⠀⠀

⠀⠀

Его комнаты явно не стоили тех денег, что он платил. В окнах были щели, и оттуда изрядно дуло; хотя от сквозняков можно закрыться пологом кровати и надеть на голову каль, но в перинах нашлись клопы. А от них ни шапочкой, ни пологом не закроешься. Он просыпался за ночь дважды и засыпал после этого совсем не сразу. И, конечно же, поутру был раздражителен. Ещё до завтрака просил себе бумагу и перо. Решил писать фон Реддернауфу. Хотел рассказать, что встретили его тут нерадушно. Генерал прекрасно понимал, что почтмейстер его письмо прочтёт и передаст содержание в магистрат, так что особо не распространялся. Он собирался обо всём, что тут происходит, отправлять письмо через тайного человека министра. С ним он также собирался встретиться в ближайшее время, может быть, даже сегодня ночью.

Он звал к себе Хенрика и, передав ему письмо, сказал:

— Пошлите кого-нибудь на почту.

Тут же звал к себе Гюнтера и наказал ему:

— Узнай, кто сдаёт покои. Ищи хороший дом, не дороже трёх талеров, и чтобы и на вас с Мартином место было, и на господ из выезда, и на десяток лошадей с каретой. В этом клоповнике спать я не смогу.

Отдав распоряжения, сам сел завтракать. И не успел он с тем покончить, как к нему явился фон Флюген с бумагой в руке.

— Вам, господин генерал. На почте дали.

Барон вытер салфеткой руки и взял бумагу. Бумага была с малой печатью на голубой ленте. Фон Реддернауф так оформлял письма. Волков не ошибся, письмо было от министра. И сразу же, с первых слов, вызвало у генерала чувство огорчения. Конечно, барон адресовал письмо по всем правилам вежливости, то есть с упоминанием всех его титулов. А значит, письмо адресовалось «Рыцарю Божьему, Иерониму Фолькофу, владетелю Эшбахта, барону фон Рабенбургу, генералу».