Борис Конофальский – Путь Инквизитора. Том 3. Божьим промыслом (страница 357)
— Но по дому-то, как я понял из ваших слов, суд принял решение в пользу вашей сестры? — спрашивает герцог.
— Выселять Гейзенбергов мне пришлось оттуда с солдатами, суд им не указ, только как пришёл и напугал их, так они оттуда и ушли, но дом, пред тем, разорили… Всю мебель забрали, посуду так же, обдирали обивки со стен, а паркет из бальной залы, не забрали, он стар был, так всё одно разрубили, испоганили, вели себя словно бюргеры, что достоинства не имеют вовсе. А ещё один молодой человек, по из фамилии Ульберт, прозывающий себя Вепрем, стал опять разбойничать на реке.
— Но мне писали, что город его шайку разбил. А сам он бежал. — Вспомнил герцог.
— Не город его логово разбил, а два моих офицера. Шайку они разогнали, некоторых взяли в плен и отдали на суд городу. Сам же разбойник спрятался у одного из своих родственников в замке, а вовсе никуда не сбегал. Я не стал разорять тот замок, ибо… — Волков дал понять, что не будет нападать на дома родственников курфюрста. — Но едва я уехал со своими ближайшими офицерами в Винцлау исполнять свой вассальный долг, — генерал подчеркнул последние слова, — так Вепрь этот опять принялся за своё. Стал нападать на корабли моих купцов и купцов из Малена, на купцов из Фринланда. Они, соседи наши, страдали от его бесчинств больше всех.
— Фринланд? — уточнил герцог. И снова по его тону было ясно, что купцы Фринланада волнуют его меньше всего. — Кажется фогт Фринланда писал мне что-то на сей счёт.
— А мне пришлось с ним встречаться дважды, Ваше Высочество, он в ярости, и грозится, коли приключатся ещё нападения на их торговлю, отнимать у купцов Малена их собственность, что есть на Фринланде и отдавать её в счёт пограбленных.
А вот эта новость герцогу пришлась не по душе. Это было видно по тому, что он оживился. Он не мог допустить, чтобы иные сеньоры, обирали его купцов, и понимая это генерал ещё и прибавляет:
— Этот разбойник нам рушит всю торговлю в верховьях Марты, а торговля эта приносит вам в казну… — барон делает паузу, — кажется, за прошлый год больше девяти тысяч талеров пошлин было собрано.
— Девять тысяч, — повторяет курфюрст. — Не так уж и много.
— Если сравнивать с Фёренбургом или Хоккенхаймом, то да… — Соглашается Волков, но тут же напоминает своему сеньору, как бы между прочим: — Но если сравнивать с тем Эшбахтом, что был десять лет назад…
То есть до того, как барон получил свой лен. Тогда это был огромный кусок дурной земли, что не имел никакой ценности и не приносил никакого дохода гербу Ребенрее. Даже жалких девяти тысяч талеров в год.
И тут сеньору уже нечем было парировать, и он всё ещё прохладно интересуется:
— И что вы намерены предпринять, барон?
— Я собираюсь изловить Вепря, где бы он не прятался.
И потом Волков добавил весьма решительно:
— И заберу его самого, и его негодяев, у любого, кто бы его не прятал. Банду его перевешаю сам, а его привезу в Вильбург вам на суд. Также собираюсь произвести в Малене дознание, выяснить, кто устроил нападение на графа и графиню, схватить его, и так же передать его на суд ваш. — Волков отвечал так, как будто заранее готовил этот ответ. И после этого снова намекает своему сеньору: — Некоторые мои долги я делал в спешке, и брал деньги под огромные проценты, которые теперь ввергают меня в истинную нищету, в такую нищету, что я не могу позволить купить жене лишнее платье, посему я буду перезанимать деньги под менее страшный процент, да ещё хочу разобраться с нынешним урожаем, и многими другими делами, что скопились у меня дома, посему я и прошу у вас, сеньор, времени для упорядочения дел своих и дел ваших, в южных провинциях Ребенрее.
Всё, теперь генералу больше нечего было сказать. И он ожидал ответа своего сюзерена.
⠀⠀
⠀⠀
Глава 8
⠀⠀
Может и не долго сеньор не отвечал своему вассалу, но для того его молчание тянулось почти бесконечно. Барон не торопил курфюрста. Просто терпеливо стоял и ждал. Он прекрасно понимал, что своей этой просьбой поставил герцога в очень непростое положение. Решение и вправду для принца было трудным. По сути, Волков просил у сеньора дозволить ему учинить насилие над его собственной роднёй. Буйной роднёй, дальней, раздражающе-глупой, жадной и докучливой, но всё-таки роднёй. И кто же его о том просил? Чужак. Непонятно откуда пришедший, с какой-то непонятной сестрой, что нашла способ породниться с ним, с курфюрстом Ребенрее. Одним из семи людей, что выбирают императора. Но вся ситуация, для столь влиятельного человека заключалась в том, что просивший его человек уже бывал герцогу неоднократно полезен. Бывал, и ещё мог быть. А вот пользы от надоедливой родни было немного, они и при дворе служить не особо рвались, а если и хотели, так сразу просили мест важных и хлебных, на которые он, как раз, пускать их и не собирался, зная, что случись что, он потом даже и наказать их не сможет. Да и на войну родственнички не так чтобы рьяно шли. Клялись положить за него живот, да видно положить где-нибудь на паркет дворцовый, а не на поле бранном. Зато часто донимали его уведомлениями о своей вопиющей бедности, без конца говорили, что и для всей фамилии их нищета большой позор, после чего писали ему нескончаемые просьбы освободить от ужасающих долгов.
Уж сколько времени прошло с их общего молчания, и герцог вдруг и спрашивает:
— А что же графиня, она вам сестра родная?
Вот так вот, словно и не было той речи Волкова, которую он посчитал убедительной, словно не было того вопроса, на который он ждал ответа.
«Сестра? Почему спрашиваешь про неё? — тут, признаться, барон немного заволновался. — Что же тебе надо от меня?»
Но вопрос был задан, вопрос был прям и на него нужно было отвечать, и он тогда говорит:
— Нет, графиня дочь моего дяди, младшего брата моего отца, они оба были мореходами, шкиперами. Но она мне как родная. Когда дядя уходил в море, так Брунхильда жила при нас. Росли мы вместе, после того как сгинули оба наших отца, я ушёл на войну, а она осталась при своей семье со стороны матери, а я как навоевался, так стал искать всех родственников. И её нашёл, она бедствовала.
— Бедствовала… — как-то странно повторил курфюрст. — Ну, зато сейчас проживает в достатке. Говорят, что она при дворе курфюрста Ланна частая гостья. Говорят, он к ней благоволит. Дом прекрасный к житию ей устроил, карета у неё лучшая в городе… Взялась откуда-то… А к ней ещё и цуг из четырёх жеребцов.
— Мне про то, ничего не известно, Ваше Высочество, — отвечал Волков чуть обескураженно. А сам думал: «Чёртова потаскуха, снова голову какому-то дураку вскружила… Не иначе опять зелье Агнес пользует». И чтобы не молчать, продолжил, вроде как оправдываясь. — Уж не думаю… — Он не нашёлся, как продолжить фразу и закончил так. — Курфюрст Ланна немощен, ходит с трудом, не думаю, что она… «нынче у него в фаворитках».
— Да, — задумчиво продолжает принц эту неприятную для барона тему. — Сестрица ваша, как говорят, сразу заблистала и при дворе архиепископа, и в местном обществе. Быстро звезда взошла… Писали мне, что это благодаря некой госпоже Агнесс. Та госпожа быстро вывела графиню в свет. Она тоже, кажется, вашей фамилии?
— Агнес фамилии иной, она моя племянница, по линии матери, но так как она сирота, я дозволил ей именовать себя Фолькоф, — сразу стал отвечать генерал.
— Говорят, та дева необыкновенна набожна и умна, — продолжает Его Высочество.
— Писание знает наизусть, с какого места не спроси, — отвечал своему сеньору вассал. — И то — ещё с детства.
— С детства… Да… Она говорят, постится и справляет службы в известном женском монастыре, дружна с настоятельницей, а ещё вхожа в высший круг священства Ланна так же, как и в круги светские.
Наверное, герцог знал об Агнес больше, чем он, и посему генерал только развёл руками:
— Меня сие не удивляет. Дева и вправду всегда была очень способна.
— Она уже немолода, она собирается принять постриг? — продолжает интересоваться курфюрст.
— Нет, сеньор, у меня не было времени заняться её судьбой, да и вход в Ланн мне ещё заказан. Но недавно Агнес была у меня и просила моего одобрения на брак.
— О, вот как! Значит вас можно поздравить?
— Да, — отвечал Волков не очень-то воодушевлённо, — но боюсь, что в подарок мне придётся подарить ей мой дом в Ланне, в котором она сейчас проживает. — И он снова намекает своему сеньору: — Так как иных подарков, пока, я ей сделать не могу.
Но и этот намёк его сеньор игнорирует и просто говорит своему вассалу, как бы вспомнив:
— Давайте вернёмся в столовую, барон, я так легкомысленно бросил гостей, а то — неправильно.
Вот и всё, герцог получил от барона ответы на все свои вопросы. Всё, а барон ответа на свой единственный вопрос так и не получил.
Когда они вернулись, оказалось, что смены блюд после их ухода так и не было, гости доели жареную колбасу и всё время, что герцог отсутствовал, болтали, а так как лакеи за той болтовнёй непрестанно подливали гостям вина, болтовня эта шла весело. И хоть герцогиня слегка пожурила своего супруга, но гости, кажется, были на принца не в обиде. Тем более, что едва глава дома появился, как слуги понесли к столам большие пироги на подносах, и целые чаши с пирожками маленькими, такими маленькими, что съесть их можно было за один укус, а угадать с чем ты взял, можно было лишь по запаху. Пироги были жирные и постные. Печёные и жареные. С мясом, с печенью, с требухой и луком, со сливами и мёдом, с белой рыбой и с прочими другими начинками. К ним подвали кислые совиньоны и изумительные сладкие айнсвайны.[9] Вот и угадай, попробуй, какой пирожок чем запивать, иной раз гостей вкусовые сочетания приводили в замешательство: ну никак не шёл благородный и дорогой айнсвайн к дурацкому пирожку с капустой или требухой. И все остальные гости смеялись над «неудачником», а атмосфера за столом была прекрасной. Сам герцог тоже посмеивался, что, бывало с ним крайне редко, и Волков, после долгого и непростого разговора, что не дал ему ничего, выдавливал из себя улыбку, кивая уже чуть захмелевшей и весёлой жене, которая рассказывала ему о чём говорили гости, пока их с курфюрстом не было. А тут принц вдруг наклоняется к генералу и говорит: