Борис Конофальский – Путь Инквизитора. Том 3. Божьим промыслом (страница 312)

— Я собрал вас, чтобы обсудить другой вопрос, — и после он поднимается, — а пока выпьем за тех, кто отдал Богу душу, стоя с нами плечом к плечу.

Они выпили за храброго мальчишку фон Флюгена, а тут пришло время, и слуги стали разносить первое за обед блюдо. Первым блюдом шла простая, деревенская еда, не чета тому, чем его потчевала принцесса в своём дворце. То была жареная свинина, свиная шея и грудинка. Куски были большие, горячие, с жиром и хорошо прожаренные, к каждому куску полагалась хорошая ложка коричневого жареного лука. Мясу господа были рады, расходилось по тарелкам оно быстро. Все начали есть, генерал тоже ел, и как стали люди насыщаться, генерал и говорит, как бы ни к кому не обращаясь:

— А слышали ли вы, господа, про злоключение моей сестры в Малене?

Конечно, они слышали, это было событие, на всё графство погремевшее и всех собравшихся, хоть и опосредованно, но касавшееся. Каждый что-то хотел сказать, но за всех высказался полковник Роха:

— Нелюди, подлецы… Надобно узнать, кто это всё устроил, и вырезать выродков.

И то было не мнение одноногого пьяницы, то было мнение всех собравшихся. И генерал, глядя на своих людей, видел, что они думают точно так же. Потому… потому что они, его люди, проживали вместе и могли считать, что так или иначе принадлежат к фамилии Эшбахта. Люди эти уже много лет носили шарфы серебра с лазурью, иной раз надевали их, просто отправляясь с жёнами в поездку за покупками в Мален. Они давно ходили под черным вороном и не мыслили себя в других местах, так как тут были их дома, тут рождались их семьи и росли их дети. И росли они отнюдь не в нищете. У многих жёны были из Малена, тут были их родственные связи, а ещё любой из его офицеров мог рассчитывать на защиту и помощь барона в случае надобности. Они знали о том. Да, знали, потому что эти люди давно сложились в воинскую корпорацию Эшбахта. Сплочённую и известную во всех ближних землях. А он был главой этой корпорации. И посему его офицеры нападение на графа и графиню воспринимали как нападение на кого-то из своих, из близких. И то, что до того никто из его людей ни словом ни обмолвился об этом деле, пока барон сам о том не заговорил, ровным счётом ничего не значило. Офицеры просто ждали, пока он, как старший в фамилии, начнёт этот разговор.

— Наказать всех причастных.

— Без всякой жалости.

— Всех их, всех причастных Маленов на копья поднять.

Говорили то его офицеры. И то была не пустая похвальба пьяниц в трактире, то говорили люди, заматеревшие в кровавых делах и не привыкшие бросать слова на ветер. И как бы подытоживая все эти возгласы, слово взял старший из них, да ещё и родственник барона, полковник Рене:

— Дело это преотвратное. Нападать на чадо и жену благородную без войны и повода объявленного, только для смертоубийства, — последнее из всех подлых дел. Не можем мы оставить такое на чужой суд, судить должны сами. И пусть корысти нам от той войны не будет никакой, а наоборот, будут лишь потери и издержки, оставить сию подлость без ответа мы не вправе, — и он добавил потом: — Да и жена моя из дома меня погонит, если за родственницу не вступлюсь. И права будет.

«А родственничек хорошо сказал. Всё правильно изложил».

И офицеры с тем были согласны, они кивали головами: да, всё так, всё верно.

«На что дурачьё из Маленов рассчитывало, когда злодейство своё затевало? На то, что герцог за них заступится опять? Ну что же, посмотрим, на чьей стороне будет Его Высочество».

И когда все уже расходились, он остановил из своих офицеров не самого опытного. То был молодой ротмистр Рудеман.

— Ротмистр, — начал Волков так, что никто иной его не слыхал, — соберите два десятка людей, пусть десяток будет из мушкетёров, десяток из стариков; плачу как за добрую работу, вам жалование капитанское пойдёт; пусть снарядятся полным доспехом и железом, до рассвета с людьми будьте у меня, если у кого нет коней, так пусть заранее придут, возьмут с моих конюшен.

— Резать кого будем, — сразу догадался Генрих Рудеман. При том он зловеще ухмылялся.

— Рано ещё резать, сначала нужно произнести рекогносцировку, выяснить, кого резать, а кого просто придушить тихонечко, — успокоил его командир, — то для моей охраны, в Мален поедем.

— Всё сделаю, господин генерал, — заверил его ротмистр. — Не беспокойтесь, сейчас же людей подберу, до утра все будут у вас.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 24

⠀⠀

Главное было сделано, от своих людей он услыхал то, что хотел услышать. Замок бы ещё достроить. Но пока такой возможности у генерала не было.

«Чёртовы деньги, всю жизнь их не хватает!».

Потом они стали говорить о случившемся, и Волков понял, что сами офицеры и прочие его люди о случившемся знают мало. Всё с чужих слов. А вот кто молчал за столом, так это Фриц Ламме и его дружок. Молчат да по оглядываются на говоривших. Слушают. Ну да, им по не по чину лезть вперёд офицеров, но тут барону стало казаться, что они знают несколько больше остальных. И он стал ждать, когда с Сычом можно будет поговорить. И ждать ему пришлось три смены блюд, то есть до конца обеда. И лишь когда офицеры стали расходиться, он и добрался до своего коннетабля и его помощника. Правда, к нему стали проситься Ёган и Кахельбаум, у них были отчёты, мысли всякие, а ещё целый список неотложных дел: и по хранению зерна нового урожая, который уже не за горами, и по ремонту пирсов в Амбарах, и по постройке моста через овраг, перегораживавший удобную дорогу, ведущую к замку, и по другим неотложным тратам, которые требовали его утверждения. Но им он отказал:

— Не сегодня, господа. Завтра с утра приходите.

Офицеры ушли, а Сыч, оставив жену одну в конце стола, наконец присел возле генерала, тут же был и его помощник. И сразу начал говорить:

— Меня-то в Малене уже знают, примелькался я, так вот, решил я сразу после этого дела послать туда его, — он кивает на Ежа. — Ну и Ёж туда поехал тут же, кое-что разузнал, вот, значит… Есть там такое место, «У пьяной вдовы»…

— Грязное место, — вспомнил Волков кабак у западных ворот Малена.

— Ага, место паскудное, всякая сволочь со всей коммуны святого Андрея туда собирается. А ещё и из-за стены, из западных посадов всякая пьянь туда ходит, воры, игроки… — продолжал Сыч. — И вот как раз тогда, когда всё случилось, поселились там шесть мужичков, все опасные, все при железе, приезжие. И вот они там жили, а к ним приходили ещё двое, и старшего из них звали Ка́мбер.

— Камбе́р, — поправляет его Еж, и добавляет: — Он с запада, из-за реки, у него этот западный акцент был.

— Ага, ну да… — Фриц Ламме хочет продолжить, но Волков его останавливает. — Подожди-ка, Фриц, — он обращается к Ежу: — Ты рассказывай.

Сыч был явно разочарован, но с бароном спорить желания у него не было, а вот на своего помощника Ламме посмотрел взглядом нехорошим: ну ладно, говори, говори, раз господин велел.

И Ёж продолжил:

— Ну, я сразу подумал, что те лихие люди где-то должны были жить, не на день же они приехали, и прошёлся по трактирам, поспрашивал у прислуги. Вот и узнал про этих шестерых, но и про ещё двоих, а этот Камбер, он у них был старший, но и это ещё не все люди. К этим шести ещё четверо приходили, они в другом трактире жили и жаловались, что там всё дороже…

— Это лакеи трактирные слыхали? — догадался Волков.

— Именно так господин, разносчики. И ещё… — тут Ёж сделал паузу, как бы добавляя важности следующим словам, — те, что приходили к тем шестерым, что жили в трактире, меж собой рассуждали, сколько будет идти письмо до Вильбурга. И что будет быстрее — отправить письмо нынче или самому поехать в Вильбург через день или два.

— Думаешь, они из Вильбурга были? — рассуждает вслух генерал.

— Ну, что знаю, то сказал вам, — отвечает помощник коннетабля. — А думать тут можно что угодно.

Волков глядит на него некоторое время — барон давно замечал, что помощник Сыча вполне смышлён, просто в тени своего начальника теряется обычно, — а потом и спрашивает у него этак задумчиво:

— Ёж, Ёж… Не помню имени твоего. Как же тебя звать? Как крестили тебя по рождению?

— Меня? — удивился поначалу тот.

— Тебя, тебя.

— Звать меня Герхард, так меня при рождении окрестили.

— Хе-хе-хе… — вдруг засмеялся Сыч. — Вот чудо какое… Ей-Богу, ну пьян же дурак… Хе-хе… Герхард, — Ламме трясёт головой. — Ну какой же ты Герхард? Ты мне про себя как раньше говорил?

— Как бы ни говорил ранее, а зовут меня Герхард Альмстад из Гровена. Так в крестильной книге в соборе святого Андрея, что в городе Гровен, обо мне писано, — важно говорит Ёж.

— Вот, — Сыч трясёт пальцем, как бы угрожая ему. — Я всегда чуял, что ты человек непростой. Думал, деньги получает, а живёт в углу у бабки старой, вина пьёт немного, к бабе к одной ходит, но и её подарками не избаловал, одёжу — и то покупает ношеную и башмаки подолгу носит, — он глядит на Волкова, — куда, думаю, он деньги девает, копит, что ли? Куда копит? Непонятно было, вот и гадал я, что за человек со мной столько лет рядом, — и он уже оборачивается к своему помощнику. — Куда деньгу-то складываешь?

— Сестре отсылаю, племянникам, — отвечает Ёж, ставший вот так вот в одночасье Герхардом Альмстадом.

Фриц опять трясёт головой, он удивлён.

— Вот так вот, экселенц, живёшь, живёшь, а потом раз — и всё меняется в мгновение ока. Я думал, он закапывает деньги, а он семье отсылает. И молчал же столько лет, — кажется, Сыч даже обижается на своего подчинённого. — Дать бы тебе, умнику, по рогам пару раз.