Борис Конофальский – Путь Инквизитора. Том 3. Божьим промыслом (страница 264)

Да, впереди шёл арбалетчик, а следом за ним семенил белоголовый старичок, один из солдат держал его за шиворот, а ещё один почти на каждом шагу подгонял его, немилосердно пиная в зад крепким солдатским башмаком и приговаривая:

— Иди, иди, упыряка, Инквизитор тебя наш уже дожидается. Истомился, поди.

Три женщины шли рядом простоволосые, чепцы в руках комкали и слёзы ими вытирали, волосы, неприбранные, липли к мокрым лицам, а одна, самая молодая, кричала на солдата, как заведённая, при том давясь слезами:

— Не пинай его! Не пинай! Уважай седины, дурак! Да не пинай же! — она не выдержала и кинулась на грубого солдата с кулачками, да шедший с тем рядом другой солдат уж не упустил случая и с разворота так приложил молодухе локтем в лицо, что та рухнула наземь без звука и без чувств. Но того никто не заметил, все, в том числе и генерал, смотрели только на седого старичка. А тот был благообразен, бороду имел небольшую и ухоженную, был он в кале с незавязанными тесёмками, поверх каля была у него войлочная шапочка, и тело ему согревала овчинная безрукавка. Видно, он в погребе собирался посидеть подольше.

Старик смотрел на генерала не отрываясь и даже с интересом, что ли. Мол, и кто же это меня тут ждёт?

А Волков лишь поигрывал поводом и, как старичка пинками подогнали к нему поближе, спросил у раненого:

— Эй, конюх… Этот, что ли, Ёшка-свинарь?

Бабы, услыхав вопрос генерала, как по команде завыли ещё громче, ещё противнее, но солдатам, видно, надоел этот вой, и они без всяких команд надавали им оплеух, повалили на траву и тумаками и пинками заставили их примолкнуть, а как те притихли, так сразу заговорил раненый:

— Он, господин, он! Нашли, значит, кровопийцу. Поймали.

Говорил он всё с той же злобной поспешностью и удовлетворением, чуть приподнявшись на локте.

— Эх ты… — заговорил дедок с видимым расстройством, — вша ты поганая, Курт-конюх, завистливый был всегда… Продал, значит, сволочь!

— Заткнись! — заорал конюх. — Из-за тебя всё, из-за тебя они тут, про тебя первым делом спросили, так что со всех теперь спросят. А мне за тебя страдать не резон, это ты был господам любезен, так ты первый и отвечай.

— Продал, значит, — не унялся Ёшка. — Это ты от зависти, завистливый ты был всегда, Курт-конюх. Сволочь!

— Старый дурак, — заорал раненый. — сам виноват во всём, хвалился всегда всем… И сыновья у тебя молодцы каких поискать, и у господ ты в чести, и погреб у тебя лучше всех, и дом… Вот и дохвалился, и сам ты вша… Клоп, на крови разжиревший. Сам сволочь! — он словно облаивал свинаря и не собирался умолкать… — Ты на всех навлёк людей военных… По твою душу пришли, а страдать будут все…

— Я?! — воскликнул старик. И стал орать дальше, так что слюна полетела: — Чего ты мелешь, Курт, сам при господах жил припеваючи, дочери дом поставил, пастбище на солнечном склоне купил, а ещё сам водил в господскую конюшни своих кобыл, осеменял их от господских жеребцов и по пятьдесят монет жеребят продавал, сам-то не горевал, ещё и просил Вацлава, чтобы сынка в замок хоть кем пристроил, хоть нужники чистить…

— Молчи! — захрапел конюх Курт, так что глаза из глазниц полезли. Он уже забыл про боль в ноге и уселся на земле. Тряс кулаком. — Молчи… Ты, сволочь старая! Людоед… Падла… Падла-а…

— Заткните уже его, — распорядился генерал, морщась от этого крика.

И тогда солдат пнул конюха в живот: хватит орать.

И вместо того, чтобы сказать что-то кровавому свинарю, Волков на него и не посмотрел, а указал плетью на того дерзкого мужика, что всё ещё стоял на крыльце и держал на руках мальчишку:

— Кляйбер, а ну-ка тащи сюда того молодца.

А когда Кляйбер и ещё один солдат стали у мужика отнимать ребёнка, тот стал отбиваться от них, и так как оказался силён, завязалась возня, тут же и мальчишка заорал, и бабы завыли по новой, им только дай поорать. А подлый свинарь начал ещё и упрекать генерала: мол, что же это такое, зачем человека трогаете… И того это стало раздражать.

— Эй! — крикнул он одному из арбалетчиков, что не принимал участия в потасовке. — Чего стоишь, рот разинул? Найди в сараях верёвки! Да побыстрее! — и уже другим солдатам: — Помогите им.

И тогда Кляйберу пришли на помощь ещё солдаты, так они сумели мужика свалить с крыльца, а тут ещё арбалетчик притащил из сарая вожжи, видно, верёвок не нашёл, обрезал их ножом, и теми обрезками стали они вязать наглого мужика, беспощадно выламывая ему руки назад.

— Да что же такое вы творите, господин?! — стал причитать свинарь, глядя на это. — Вы за мною пришли, чего же других людей мучаете, я виновный, так меня мучайте!

Он даже попытался подойти к Волкову ближе, но солдаты его отпихнули грубо: куда лезешь, свинья!

Как раз в это время пришло подкрепление от Дорфуса. Девять человек и корпорал с седыми усами. Они, входя во двор, с интересом наблюдали за происходящим и, видно, думали: что, неужто пограбить разрешили?

— Господин, чего прикажете? — сразу спросил корпорал у Волкова.

— Вон раненый валяется, — генерал указал на конюха, — берите его, и пусть он покажет вам, где тут какой-то повар был, что у колдунов в любимцах ходил. Возьмёте того повара — тащите сюда.

— Ясно, господин, — отвечал корпорал. И сразу проявил свою смекалку: чтобы не таскать раненого, он отправил пару солдат за тележкой, что стояла у конюшни. В неё бесцеремонно закинули раненного и увезли его.

Ушли, а Волков увидал, как из двора напротив через распахнутые ворота на всё это смотрят соседи: бабы, мужики, дети торчат головами над забором, все от происходящего глаз не отводят. Это ему не нравилось. Но пока он не видел какой-то опасности. Бабы на дворе орали, кидались к солдатам, пытались своего мужика освободить, кидались на солдат с кулачками, ругались и даже плевались, и на всё это смотрели через заборы зеваки отовсюду.

«Пусть, пусть смотрят, пусть знают, что со всякого зла спрос может случиться!»

А люди его начинали потихоньку свирепеть. То дело обычное, солдат — человек терпеливый, но терпение его осознанное, терпит он от офицеров, так как знает, что то для дела. А когда вот так вот всякая сволочь его оскорбляет да плюёт, да ещё бабы орут не замолкая, он от всего подобного начинает злиться. Вот и молодуха одна, ударив солдата по лицу, получила в ответ удар древком алебарды по голове. А заодно пару ударов, уже нешуточных, получил и мужик, что был дерзок с самого начала. Его как раз подволокли к Волкову.

— Господин, что с ним делать? — спросил вспотевший от борьбы и злой Кляйбер.

— Вешайте, вешайте, — буднично отвечал Волков. — У нас с ним уговор был, он всё знал — на ворота его.

— Бандит! — заорал мужик. — Бандит!

Завизжали с новой силой бабы, а свинарь Ёшка засипел, сорвавшись голосом от возмущения:

— Будь ты проклят… Все вы… будьте прокляты. Прокляты!

Но Волков лишь усмехнулся на то и громко, чтобы все его люди слышали, отвечал кровавому деду:

— Проклятые проклясть не могут, а вы все… — он обвёл всех, кто был на дворе, рукой, — вы тут все прокляты кровью безвинной, все вы своего заслужили.

— Меня вешай, — сипел свинарь, — меня… Не трожь сына.

— Э нет, хе-хе-хе, — смеялся Волков нехорошим смехом. — Нет-нет… Ты простой петлёй не отделаешься. Для тебя, упырь, у меня особое кушанье.

А солдаты уже тем временем притащили мужика под ворота, быстро соорудили из вожжей петлю, накинули ему на шею, затянули. А другой конец перекинули через перекладину над воротами. Пара солдат отгоняла ревущих, кажется, уже обезумевших баб, а Кляйбер и ещё один солдат просто потянули за конец вожжей, и приговорённый повис всего в паре ладоней над землёй. Повис, вывернул голову и сразу посинел лицом. Тут как-то и притихли все сразу. Бабы больше не орали, выли тихонечко, а благообразный старичок сидел на земле насупившись, ни на кого глаз не поднимал.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 38

⠀⠀

— Господин, второго искать будем? — поинтересовался Кляйбер, с удовлетворением глядя, как тихонечко качается повешенный и как скулят две бабы рядом с ним. — Их двое было поначалу.

Барон махнул рукой: бросьте, и указал на свинаря:

— Этого вяжите, а ещё забирайте всех коней и все телеги. Всё нам надобно будет.

— А съестное? — уточнил арбалетчик. — У них там в погребе и колбасы, и сыры старые, и бочки с топлёным маслом.

— А ещё там капуста кислая и сало толчёное, — добавил один из солдат, пытаясь соблазнить генерала, — мёд ещё есть, и всего валом.

— Берите, всё на телеги складывайте, — разрешил Волков.

— Слыхали?! — закричал Кляйбер. — Телеги выводите, лошадей впрягайте, съестное из амбаров грузите, — и тут же обратился в Волкову: — Раз так, то и муку из кладовых вынесем, и овёс, лошадок кормить. Там его много в мешках. Всяко надо будет в походе — если быстро пойдём, так времени на выпас коней не будет.

— Берите, — соглашается генерал, тем более что дальновидный кавалерист прав. Дорогу назад, до Цильской долины, нужно пройти быстро, он и так всё-таки рисковал, устраивая набег на Мемминг и не зная наверняка, когда подойдут горцы. В общем, как ни крути, а времени на долгий выпас у них не будет, ночи нынче очень короткие, так что придётся лошадок подкармливать, особенно тех, что тянут пушки.

А лошадки в доме страшного свинаря были отличные, два жеребца и две кобылки, все не старые, здоровые и упитанные. И телеги были хорошие. Новые, очень крепкие, с железными ступицами, каждая по сорок пудов возьмёт и не поломается, как будто для военного обоза. Правда, их было всего три. В них впрягли коней и стали таскать из кладовых и из погреба, что был рядом с маслобойней, всякое полезное и вкусное.