Борис Конофальский – Путь Инквизитора. Том 3. Божьим промыслом (страница 230)

— Истинно! — восклицает фон Готт. — Истинно! Я тоже то про его колени заметил.

— Да, колени его ужасны, когда он долго стоит, — соглашается маркграфиня. — И глазки его как у хоря. Глазками этими из стороны в сторону водит, потом опять на меня глядит и говорит мне: простите, дескать, но моему пажу нехорошо. Это от духоты… Духоты! — маркграфиня снова фырчит от злости. — Мерзавец… Зловонные оба, что сеньор, что паж… Так уж все и без того поняли, что его пажу дурно, дамы мои так флаконы с духами стали доставать, брызгать на платки и через те платки дышать. А фон Тельвис так и ушёл за своим пажом с конфузом большим. Шёл — на меня глаз не поднял, позабыл про вежливость, как торопился, прощаться не стал.

— Вот ведь какие мерзости в свете бывают! — воскликнул впечатлительный фон Готт. — И надо же, я эту тварь в руке держал!

— И вы значит, после того остались ночевать в трактире? — перебивая фон Готта с его замечаниями и восклицаниями, спрашивает у неё Хенрик.

— Нет-нет, мой друг кавалер Альбрехт сказал, что нам лучше уехать и поехать в монастырь, так как до него осталось всего немного. И дамы мои его поддержали, не хотели оставаться в этом зловонном трактире; я согласилась. И мы поехали, и поехали быстро, и уже к ночи были в монастыре. Правда, мужей в него не пустили, они разбили лагерь возле стен монастыря, но все госпожи спали в чистых кельях, без клопов и вони. И, главное, в безопасности.

— Так, значит, захватили они вас на обратном пути? — предположил генерал, понимая, что вряд ли Тельвис решился бы на штурм монастыря.

— Да, мы провели неделю в постах и молитвах… Там и вправду хорошее место, чистое… Мать-настоятельница была так добра, так умна… Она столько со мной разговаривала… И мне было хорошо там, после этих наших разговоров. На сердце у меня стало легко, а тут ещё приехал человек из Швацца, привёз письмо от дочери моей, — рассказывала маркграфиня. — И, так как ей легче не становилось, я стала поспешать, и мы поехали обратно, а перед мостом Шмальбрёке один из посланных вперёд гвардейцев сказал, что видел следы копыт на дороге. Копыт, кованных по-военному. Он говорил, что их было много. И кавалер Альбрехт предложил мне, и дамам тоже, вернуться обратно в монастырь, а сам сказал, что поедет посмотреть, кто там на дороге. Но до монастыря нужно было ехать почти полдня, и подлая Бьянка подначивала меня, говорила: что же нам таскаться по дорогам, как бродягам бесприютным? Кто, дескать, осмелится на злодеяние против госпожи всего Винцлау? И я решилась ехать вперед. А там, у моста, как раз нас и ждали. Мы спустились с пригорка вниз, от Шмальбрёке к самому мосту… А за мостом была застава… И тут за нами, за нашими спинами, оказались люди, их было три десятка. Они были с арбалетами. И одни были в цветах фон Тельвисов, а про других Альбрехт сказал, что это горцы, соседи наши. Один сержант был там в шарфе из красных и жёлтых цветов, и с ним был знаменосец со штандартом Тельвиса. И нам уже нельзя было подняться обратно, кавалер Альбрехт мне тогда сказал, что в гору солдатам по узкой дороге не пройти, всех побьют, что теперь нужно идти к мосту. А больше там идти было некуда. И тогда я сказала, что мы идём на мост, но как только мы двинулись вперед, перед мостом появился ещё один отряд, а сам мост был перегорожен телегой, они её прикатили и оставили перед самым концом моста; мост тот узок, и одной телеги хватило, чтобы его перегородить почти полностью. И за телегой тоже стояли люди, и там был коннетабль графа. Не помню, как его звали, он не из местных людей… Имя у него было из тех, что бывают в восточных долинах…

— Гулаваш какой-то, — вспомнил Хенрик.

— Да-да, кажется, — согласилась маркграфиня.

— Мы его убили, — не без гордости сообщил ей фон Готт.

— Убили его?! Прекрасно! Надеюсь, он уже там, где ему и место, — с некоторым злорадством произнесла принцесса. И добавила твёрдо. — В аду.

— И когда вы остановились у моста, с вашего разрешения отец Пётр пошёл поговорить с ними? — интересовался генерал.

— Да, — печально отвечала женщина, было видно, что это не очень приятные для неё воспоминания. — И его убили прямо на моих глазах, на глазах всех моих добрых товарок. Убили и бросили с моста, кинули его через перила, как куль, и со смешками.

— А дальше что? — спросил фон Готт. — Люди ваши и не пробовали пробиться, пройти за телегу?

— Кавалер Альбрехт, когда убивали отца Петра, поехал к нему, думал заступиться, но в него стали бросать стрелки из арбалета. А он не был весь в броне, в такой, как у вас, барон, одна стрелка попала ему в правое плечо, и ещё одна — в правое колено. Он вернулся весь в крови, но раны были, видно, ещё не тяжелы для него, он был бодр и сказал, что сейчас возьмёт щит и людей и разгонит разбойников; но тут одна из стрелок прилетела в мою карету, и мои близкие дамы начали плакать от страха, и тогда Бьянка стала уверять нас, что сопротивление опасно для нас, что мы не можем рисковать моей жизнью и что, случись беда, мои дочери останутся одни. Тут и мне стало страшно, тем более что мои подруги не были уверены в победе, я видела это. Они боялись и плакали. И как не плакать? Духовник мой был сброшен в пропасть, кавалер Альбрехт был ранен, а остальные рыцари не были столь опытны, как он. Хотя сержант гвардейцев господин фон Шуммель, наоборот, был уверен в своих людях и говорил, что им просто нужно немного времени, чтобы надеть весь доспех, что был с ними, но пока лежал в телегах. И тут один из выродков графа выехал на мост и стал кричать, что граф Тельвис хочет, чтобы я стала его гостьей, — тут она скривилась, — и это после того, как они убили моего духовника, а он орал, что остальных, кроме прислуги, которую я пожелаю взять с собой, они отпустят. Он орал, что мне ничего не угрожает. А иначе они перебьют всех моих людей, и я всё равно буду «гостьей» графа. Всё равно. А к тому времени мои гвардейцы уже стали надевать доспехи и заряжать аркебузы…

— У вас были аркебузы? — уточнил Хенрик.

— Мой покойный муж, да примет Господь его душу, был заядлый охотник, у нас в доме были десятки разных аркебуз, — пояснила маркграфиня. — Он был высокого мнения о том оружии, но всё оно оказалось бесполезно. Всё оружие, даже самое лучшее, бесполезно, когда в сердцах нет мужества. И в моём сердце тогда мужества не нашлось. И всё из-за подлой Кастелло ди Армачи, она стала говорить мне при других дамах, что эта затея опасна, что нам нужно думать о моих дочерях, что мы поедем в замок Тельвисов, а Альбрехт и Шуммель вернутся в Швацц, соберут там силы, а может, и наймут ещё добрых людей, вернутся и отобьют меня у подлого графа, что граф ничего нам не посмеет сделать, так как я невеста, за которую ведут спор знатнейшие принцы. Она говорила… она так хорошо говорила, что все мои дамы сразу стали ей верить и соглашаться с нею… А она ещё говорила, чтобы я думала о дочерях, а ещё что мои гвардейцы сильны, но многие из них погибнут прямо тут, на мосту. А когда к замку фон Тельвиса придёт большое войско, они легко возьмут его замок. И что Альбрехт, конечно, знатный воин, но сейчас он ранен, что он не в силах, и она так нас всех запугала, запутала… — маркграфиня сделала паузу. — У меня не стало сил, мои товарки плакали, только ди Армачи была тверда, она, казалось, ничего не боялась, она так уверенно говорила… В общем, когда Альбрехт и фон Шуммель пришли и сказали, что они готовы прорваться с моста на ту сторону и поджечь заставу, что была за мостом, если враг отступит в неё, я сказала им, что битвы не будет. Сказала, что ничего этого не нужно. Я сказала им, что приму приглашение графа, а их отпущу в Швацц за людьми.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 13

⠀⠀

«Курицы; вот что значит — баба решала, как быть. Одна гнида нашептала, другие закудахтали, а эта, конечно, не рыцарей своих послушала, а кудахтанье таких же дур, как и сама».

Но мысли эти генерал озвучивать не стал, незачем принцессу упрекать в том, что она… женщина. А вот фон Готт упрекнуть её уже не постеснялся:

— Отчего же вы не позволили людям своим схватиться с разбойниками, отчего испугались? — искренне не понимал оруженосец. — Пусть дерзнули бы, то гвардия ваша, сплошь люди отборные и кавалеры, пусть попробовали бы, коли не вышло, так и согласились бы на их предложение, куда деваться. А вдруг прорвались бы, а не прорвались бы, так мерзавцев побили бы немного. Всяко честь была бы. А так… — ещё чуть и он на Её Высочество в досаде и рукой махнул бы.

— Неужто ваш кавалер Альбрехт вас не попробовал переубедить? — на всякий случай, чтобы маркграфиня не обиделась на слова его оруженосца, спросил Волков.

— Пробовал, да разве я слушала его? Мои дамы начали причитать: дескать, не нужно свар и драк, лучше разойтись без крови лишней, а ди Кастелло ди Армачи ещё и подзуживала их… Да и меня тоже… Говорила, мол, не нужно злить графа, а сопротивлением бессмысленным только позлим его и его людей, кровь зря пролив. И я слушала её, а лейтенанта своего не слушала.

Дождь между тем закончился совсем, и снова на небе среди немногочисленных облаков засияло горячее солнце. Маркграфиня протянула свою чашку Кляйберу, и тот сразу налил ей ещё воды из кувшина без горлышка.