Борис Конофальский – Путь Инквизитора. Том 3. Божьим промыслом (страница 201)

Он смотрит на неё искоса и ничего не говорит, ни о чем не спрашивает, да ему и не нужно, Агнес сама всё знает.

— Волнуетесь, откуда деньги у меня?

— А что, не надо?

— Не надо, — отвечает Агнес.

— Так ты скажи, откуда у тебя всё, я и не буду волноваться.

— Не волнуйтесь, дядюшка, то деньги от продажи зелий. Они у меня хорошо идут, так хорошо, что вперёд на всё лето раскуплены. Уже и задаток за них дали.

— Зелья? — Волков этого и боялся. Она же не аптекарь и не врач, чтобы торговать зельями; любой, кто про это узнает, может на неё донести. — Какими зельями ты торгуешь? Уж не теми ли, что привлекают мужчин к женщинам?

— А… нет, — беззаботно говорит ему Агнес. — Я уж те делаю редко, иной раз думаю, что и забываю, как их делать.

— А какие же ты делаешь? — он ещё больше стал волноваться.

«Яды? Привороты? Зелья для выкидышей, что готовят все ведьмы? Как та старая тварь из Рютте?».

И она сразу заметила его насторожённость и засмеялась:

— Дядюшка, не волнуйтесь, то зелья удивительные и редкие, и покупатели тех зелий редкие, — она положила свою руку на его руку, чтобы успокоить его. — Мои зелья покупают богатые старики и старухи, чтобы забыть про старость.

— Забыть про старость? — барон хотел пояснений.

— Да, — продолжает «племянница», — я торгую молодостью, из зелий ничего выгоднее нет. Один флакон даёт избавление от многих старческих болезней и придаёт силы. На ночь выпивает старый человек моё зелье, засыпает, а просыпается уже от голода и жажды. И всё… Старики чувствуют еду по-новому, как в молодости, у них появляется любовная прыть, а у старух — любовные желания, они крепко спят, им всем нравится напиваться вином, их тянет к молодым красавцам и красавицам, они даже танцуют… В общем, всё, как в молодости…

— И что же, — всё ещё не верит Волков, — купил, значит, такой флакон у тебя, и любой старик снова молод?

— Дней на тридцать, — отвечает Агнес, — или на сорок, но не больше. А потом к ним опять приходит старость, болезни, бессилие. Ну, ежели, конечно, не помирают до конца действия зелья.

— Ах вот как, то зелье не вечно?

— Нет, — Агнес смеётся и качает головой, — стала бы я делать его вечным. То мне ни к чему. Нет, пусть покупают, поживут малость, а потом ещё за новым флаконом приходят.

И тут, конечно, у генерала возник ещё один, может быть, даже главный вопрос:

— И сколько же ты берёшь за один такой флакон?

— Пять лет назад, когда лишь создала эликсир, так брала пятьдесят талеров… Но он так хорошо стал продаваться, что решила брать по сто уже через год, потом просила десять золотых, а с лета того года уже беру по пятнадцать.

— Пятнадцать золотых?! — барон едва сдерживается, чтобы произнести это без лишних, не присущих ему эмоций, не воскликнуть это. Его так и подмывает спросить, сколько же «племянница» продаёт таких зелий в год. Но он не решается.

«Теперь понятно, как она могла собрать целый ларь золота, которое подарила Брунхильде. Ну, если она, конечно, не врёт».

Да разве же можно по ней угадать, врёт эта девушка или нет, ведь она говорит всё так естественно. Так спокойно, с улыбкою.

— И что же, — продолжает барон. — может, и архиепископ покупал у тебя эти твои флаконы?

Чуть подумав и поглядев на «дядюшку» долгим взглядом, Агнес наконец отвечает:

— Викарий Монтини лично дважды брал то зелье у меня из рук и в мои руки клал золото за него.

— А викарий Монтини… — Волков не знает, кто это. — Это…

— Это викарий Монтини, прелат церкви нашей отец Джузеппе, правая рука и ближайший человек архиепископа. Он же и его иподьякон во время служб. И его сотрапезник частый. Его тайный распорядитель.

И снова у барона есть повод для размышлений, а пока «племянница» всё ещё рассказывает, кто такой прелат Монтини, у него появляется ещё один вопрос, и когда девушка замолкает, он задаёт его:

— А кто же тебя научил… Ну, готовить все эти зелья?

— Научил? Меня? — в голосе девицы слышится явная насмешка. И даже высокомерие. — Никто меня тому научить не может, нет таких мастеров в живых. А те мастера, что есть, что ван Куббен, что Корельяк, что старик Смирновски, так они бы много дали, чтобы узнать, как я делаю своё зелье. Многое бы дали.

— И что же… — Волков не знает, верить ей или нет. С одной стороны, у него нет сомнений, что Агнес необыкновенно, невероятно умна, но всё равно она лишь женщина. Неужели женщина могла переплюнуть учёных мужей, которых сейчас перечислила. И он продолжает: — …ты сама то зелье изобрела?

— Да, не сама, — отвечает Агнес, — у меня есть три человека…

— Три человека? — не понимает барон.

— Три человека, что собирают мне книги по всем землям нашим, да и по ненашим, — объясняет девица. — Я покупаю книги, редкие, про все снадобья, про всякое тайное, и на нашем языке, и на языке королевства, и на языке пращуров. Покупаю и читаю, вот в одной из таких книг и нашла наставление. В книгах тех почти всё глупости и враньё, но кое-что бывает верным. А иной раз кое-что бывает верным, да дурно записано, или записана лишь одна часть, а других частей нет. Нужно додумывать или пробовать свой способ. Искать да пытаться… Вот с этим зельем мне и повезло, в книге было кое-что написано, а потом я искала, искала… И давала одной больной старухе на пробу, смотрела, что получается, вот и нашла рецепт верный.

И всё это она рассказывала быстро, говорила, как будто торопилась, боясь, что он не дослушает. И барон понимал, что это первый раз, когда Агнес может говорить кому-то важному и уважаемому об этой своей безусловной победе. И он, понимая это, не перебивал её, не торопил. А когда она закончила, он ещё и подтвердил этот её успех похвалой:

— Ты удивительный человек, племянница. Вокруг меня хватает умных женщин, но ты в уме своём превосходишь и большинство мужчин, что я знаю.

От таких слов молодая и, что уж там говорить, опасная ведьма вдруг вся покраснела. И при этом у неё что-то случилось с лицом на секунду, словно оно поплыло или стало сливаться с головы вниз. Но то длилось всего секунду, а может быть, барону это попросту показалось, и он не мог о том сказать наверняка. А ещё через секунду Агнес уже крепко обнимала его и говорила:

— Спасибо за ваши добрые слова, за вашу извечную доброту ко мне, дорогой дядюшка. Кроме вас и бабушки не было людей на всём белом свете, которые бы ко мне были добры.

Ещё не доезжая до границы своих земель, он попрощался со своею племянницей, которую не видел много лет, и глядя вслед двум уезжающим каретам, он размышлял о том, что будет дальше.

«Чёрт её знает, к чему она придёт. Хороша собой… Вдруг стала… И невероятно умна, невероятно, и место в Ланне заняла высокое. И зелье это необыкновенное, которое приносит ей горы золота и даже покупает какой-то поп, близкий к курфюрсту… Но всё равно, чёрт её знает, чем всё это закончится. А ещё эта её затея со свадьбой, купчишка жених…».

Он оценивал своё положение и прекрасно понимал, что две эти яркие женщины, и графиня фон Мален, и девица Агнес Фолькоф, представляют для него большую, большую опасность. Ведь они могут стать источниками больших его бед. Обе они были слабыми его местами, его уязвимостями. И в то же время являлись его самыми верными союзницами. Союзницами не только сильными, но ещё и самыми преданными. Теми женщинами, которые его никогда не предадут, ну хотя бы по той причине, что без него у них не будет главной их силы, главной их опоры.

«Ладно, пусть всё идёт как идёт, главное для меня — побеждать на поле бранном, и раз уж дал мне герцог дело, так выполнить его с успехом, как бы там трудно ни было».

Наконец он повернул и поехал домой, думая о своём, а фон Готт и фон Флюген ехали рядом и, как всегда, болтали обо всяком глупом.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 41

⠀⠀

А ещё, не отошёл он от дум своих в этот день, как прискакал к нему вестовой и доложил, что отряд ротмистра Рудемана и прапорщика Кроппа возвращается в Эшбахт.

— Как возвращаются? — признаться, генерал был удивлён их скорым возвращением. Он надеялся, что вот-вот горожане пришлют делегацию просить его приезжать и помочь с разбойником. А тут вдруг: «Возвращаются».

— С победой возвращаются, господин генерал, — заверил его вестовой, — сбежал разбойник из своей крепости, едва узнал что мы идём на него.

Больше расспрашивать барон его не стал, а отправил человека в Амбары, чтобы тот позвал к нему Брюнхвальда. И Карл как раз приехал в то время, когда к генералу на двор заявились молодые офицеры. Пыльные с дороги, усталые, но весёлые.

Старшие офицеры усадили ротмистра и прапорщика за стол, стали кормить ужином и расспрашивать, как дело было, и те рассказывали:

— Подошли мы к лесу, что начинался у болот, подождали, пока подтянутся обозы, а пока ждали, капитан Вайзен велел конным идти вперёд и искать секреты разбойников. И те пошли в лес, а когда вернулись, то сказали, что поблизости секретов не нашли, — говорил Рудеман. — Тогда капитан Вайзен велел арьергарду разбить лагерь и сторожить обоз, а кавалеристам и авангарду скорым шагом идти в лес. А главным силам во главе с капитан-лейтенантом Фиглером иди следом.

— Всех эшбахтских Вайзен взял в авангард, — всячески подчёркивая значимость людей из Эшбахта, заметил прапорщик мушкетёров Кропп, — мы шли первыми.

«Это понятно, иначе и быть не должно!», — кивал ему подполковник Брюнхвальд.