Борис Конофальский – Путь Инквизитора. Том 3. Божьим промыслом (страница 116)
— Сын мой, — снова заговорил отец Доменик, он даже руку поднял, чтобы остановить звонаря, но генерал снова рявкнул на весь храм:
— Беги уже, чего ждёшь?
И звонарь кинулся ко входу на колокольню. А сам Волков присел рядом с отцом Домеником и спросил:
— Святой отец, видели ли вы злоумышленников, смогли ли их запомнить?
— Нет, не видел я, — отвечал монах, — едва достал ключи, отпереть двери собрался, как меня бить начали. Сзади подошли, я в темноте и не приметил как.
— А может, сказали они чего?
— Ничего не сказали, молча начали, молча и докончили, — с придыханием отвечал святой отец.
— Вижу, что голова у вас разбита, а что ещё болит? — не отставал от него Волков.
— Голова не болит, а вот руку… Руку побили сильно, — морщился монах, — и в ноге правой боль.
— Ничего, ничего, раз голова не сильно болит, то и хорошо, а ноги да руки мы вам заживим, руки и ноги лечить в ратном ремесле — дело привычное.
Генерал не стал более ничего спрашивать, так как по храму уже звенел шпорами капитан Вилли и за ним грохотали башмаками несколько солдат, а впереди бежал фон Флюген.
— Сюда, капитан, раненый тут.
— Берите его, только легче, кости у него поломаны. — распорядился генерал, и солдаты аккуратно подняли монаха вместе с рогожей и под всхлипывания прихожанок понесли его из церкви на улицу. А тут, как раз вовремя, ударили и колокола на колокольне, зазвенели грозно и раскатисто, словно звонарь подгадывал к выносу болезного из храма. Толпа, уже собравшаяся у ворот церкви, загудела тяжко, и тут же среди людей заголосили женщины.
Барон вышел из храма вслед за солдатами и сразу сел на коня. К нему подошёл капитан Вилли и спросил:
— В казармы его везём?
Но генерал удивил его, ответив:
— Нет, везём его на центральную площадь, к кафедральному собору.
И пока Вилли отдавал распоряжения, Волков подозвав к себе фон Готта и фон Флюгена, приказал им:
— С этой улицы, с Кирпичной, мы свернём налево, не помню, как называется та улица, но в конце неё будет большой храм; так вот, возьмите с собой четверых солдат и устройте так, чтобы колокола на ней при нашем приближении звонили похлеще, чем на Рождество.
— А если звонари не захотят? — сомневался фон Флюген.
— Так сами на колокольню заберёмся, — решил вопрос фон Готт.
— Именно так, — согласился с ним генерал, — в общем, я хочу, чтобы по городу при нашем проходе стоял колокольный звон.
— Нам бы только знать, по каким улицам вы пойдёте, — с юношеским задором отвечал ему фон Готт. — А уж мы звон устроим.
— Я буду вам указывать, — обещал Волков.
Затевая всё дело, он уже тогда думал о том, что станет символом, знаменем этой его затеи. Тогда, сидя по ночам у себя в спальне перед печью и в бессоннице обдумывая свой план, он придумывал, чем возбудить людей посильнее. И разумно полагал, что делу пособит старое и проверенное осквернение храма. В прошлые годы, ещё когда он был в гвардии, когда войны с еретиками только разгорались, осквернение храмов и поругание святых мест было делом обычным. То делали, чтобы разжечь огонь вражды между еретиками и папистами. В те времена это отлично работало. Причём совершали подобное обе стороны. Нет ничего приятнее и действеннее, чем измазать фекалиями молельный дом проклятых кальвинистов или повесить за ноги пойманного монаха нечестивых папистов. Всё это тут же заканчивалось вспышкой озлобления. И теперь этот способ работал, но настоящим его успехом стало избиение праведного священника.
Генерал поехал по Кирпичной улице во главе колонны своих солдат, а за ними ехала телега, а за телегой шли люди, и от церкви отошло их человек пятьдесят, добрая половина тех, кто собрался перед храмом. Уже на следующей улице, когда его оруженосцы, как и было приказано, устроили отменный колокольный звон, к процессии присоединилось ещё не менее пятидесяти человек. Люди сбегались из проулков, выходили из домов и спрашивали, что происходит, и тут уже генералу не нужно было ничего делать самому, за него несведущим отвечали те люди, что шли за телегой с монахом:
— Побили праведного человека.
— Отца Доменика избили едва не до смерти. Здорового места на членах не оставили.
— Нелюди проклятые убить его хотели. Не иначе.
— Кто? Кто же сие сотворил? — спрашивали любопытствующие.
— Да уж известно кто! — многозначительно намекали следующие за телегой.
Люди пытались идти рядом с телегой, заглянуть туда, увидеть побитого праведника, и видели его во всей красе, с перепачканным кровью лицом, которое вытирала пожилая прихожанка, глазели на несколько зияющих, хоть и не опасных, но весьма страшных рассечений на его голове. Видели и ужасались. Проникались праведным гневом. И всё шло прекрасно. Волков ехал впереди, оборачивался часто и увиденным был удовлетворён, волновался лишь об одном: как бы сам монах ему всего не испортил какой-нибудь своей болтовнёй про смирение и прощение. И посему он велел капитану Вилли ехать рядом с монахом, не давая зевакам долго тащиться рядом с телегой: взглянули и уходите, идите в конец толпы, ну, или по своим делам.
А Максимилиан, едущий чуть сзади генерала, поглядывал, как и тот, назад, а потом и сказал своему командиру:
— Эх, жаль, что не взяли труб и барабанов, тогда и вовсе вышла бы хорошая процессия.
— Сдаётся мне, вы привыкли к таким проездам, вам они начинают нравиться, — весьма прохладно замечает своему знаменосцу генерал.
Максимилиан немного удивлён и глядит на генерала — и вдруг понимает, что тому вся эта затея никакого удовольствия не доставляет, а, напротив, причиняет лишь тревоги да волнения. Потому что барону не красоваться нужно, а надобно ему довезти монаха до площади и там ещё и сказать что-нибудь перед людьми. И радоваться для него время ещё не настало. А барон со своей стороны уже подмечал не раз, что молодёжь из ближнего его круга любит покрасоваться перед народом в этаких выездах, особенно коли у них хорошие кони и богатый доспех. И это генералу не очень-то нравилось. А ещё ему не хотелось поучать Максимилиана, но он всё-таки очень хорошо к тому относился, может, из-за его отца, к которому Волков по-настоящему прикипел сердцем, а может потому, что сам молодой человек был неплох во многом, и посему генерал произнёс:
— А барабаны и трубы сейчас были бы лишними.
— Вот как? Лишними? — Максимилиан обрадовался, что генерал решил ему ответить, и ухватился за возможность продолжить разговор. — Отчего же так?
— Будь тут барабаны и трубы, со стороны можно было бы подумать, что мы к этому действию готовились, — ответил барон. Дальше он ничего объяснять не стал, а кивнул своему оруженосцу, который снова отъехал, едва подъехав к их процессии. — Фон Флюген, дальше будет площадь, на ней большой храм, скачите туда, я хочу, чтобы колокола продолжали звонить по всему нашему пути, до главной площади.
— Что? Кто это? Куда вы прёте? — орали люди, когда процессия появилась на площади. Торговцы поначалу тоже негодовали: — Тут рынок! Кто дозволил сюда верхом? Может, надо стражу позвать, чтобы разобрались с ними?
Но и появившаяся стража не остановила генерала и его людей, которые, не отвечая на крики и ругань, въехали на рынок и продолжили своё движение к центру площади, к трибунам, с которых кричали глашатаи. Волков, то и дело оборачиваясь, видел, как притихали крикуны-торгаши, когда видели телегу, в которой лежал брат Доменик с его разбитой головой, которую сообразительный капитан Вилли не позволял заматывать в тряпки.
При виде этого зрелища, крикуны притихали и начинали спрашивать, кто это и отчего его так избили. И когда им отвечали, те кто не торговал и кого не тяготил разложенный товар, присоединялись к уже немалой толпе, устраивая на площади ужасную толкотню.
Народа оказалось столько, столько людей хотели увидеть избитого священника, что капитан Вилли и его люди уже едва справлялись, отпихивая наседающих. Генерал понял, что, готовясь к этому делу, неправильно посчитал наряд сил, что для него как для командира было недопустимо. Не подумал он, что ему придётся не только идти колонной через город, где вполне хватало и тех солдат, что он взял, но и охранять порядок тут, на забитой народом большой площади. В общем, во избежание всякого неприятного, затягивать дело было никак нельзя, и он, спешившись, только с Максимилианом и Хенриком стал подниматься на помост, с которого глашатаи выкрикивали новости. Но перед этим подозвал к себе фон Флюгена.
— Скачите в казармы, скажите полковнику Рене, чтобы с пятью десятками людей шёл сюда, на площадь.
Он думал, что помощь ему не помешает, уж больно много людей собралось на площади возле рынка. Больше, чем он рассчитывал.
⠀⠀
⠀⠀
Глава 34
⠀⠀
Волков не без труда поднялся на помост — уж больно высоки были ступеньки. Он остановился и оглядел гудящую толпу, что заполонила всю площадь; особенно много людей было у помоста и вокруг телеги с раненым монахом, которую самозабвенно защищал от напирающих волн людей капитан Вилли. Генерал обернулся и сделал знак: что там у вас?
— Ну, чего спишь, — Хенрик всё понял и несильно ткнул трубача в бок: — дуди давай.
Зазевавшийся трубач поднял трубу и звонко, так что у стоящих рядом едва не заложило уши, вывел знатный звук. Толпа сразу притихла, людям стало ясно, что сейчас будут говорить, и генерал заговорил — громко, что есть силы, и проникновенно, чтобы страсть его передалась слушавшим; так он говорил перед важными делами со своими солдатами: