Борис Конофальский – Инквизитор (страница 127)

Следующим утром он надел лучшую свою одежду, новые сапоги, самую дорогую ламбрийскую кольчугу, и, позвав с собой сержанта и управляющего, поднялся к барону. Тот был удивлен появлением главных своих людей в столь ранний час, но принял их. Волков вышел вперед и встал в трех шагах от кресла барона и начал с поклоном:

— Господин, наш Карл Фердинанд Тилль барон фон Рютте при сержанте вашем и вашем управляющем я, Яро Фольокф, ваш коннетабль и отставной корпорал и правофланговый гвардии, и охрана штандарта герцога де Приньи спрашиваю вас: Готовы ли вы отдать мне в жены вашу дочь вашу Хедвигу Тилль в награду за дела мои в земле вашей?

Барон смотрел на солдата с неприязнью, что было для того неожиданностью.

А потом произнес с раздражением:

— Фолькоф, какого дьявола, что за балаган?

Солдат чуть растерялся и, думая, как ответить, молчал, и сержант с управляющим молчали.

— Вам что, мало моего слова, — продолжал барон, — вы приволокли свидетелей? Я, по-вашему, купчишка, что ли? Вы бы еще нотариуса притащили бы!

— Все должно быть по правилам, — все еще неуверенно продолжал солдат, — просто я хотел знать отдадите вы мне в жены Хедвигу Тилль, вашу дочь?

— Да. Говорил же это вам. Как только получите рыцарское достоинство — сразу назначим дату свадьбы.

— Господин мой, — продолжил Волков, он чувствовал себя неловко, но хотел довести дело до конца, — а дадите ли вы в приданное за дочерью своей деревню малую Рютте и весь клин земли, лесов и лугов, что идет вдоль реки почти до монастыря?

— Да-да, — барон раздражался еще больше, отвечая, так как будто хотел побыстрее, закончить этот разговор, — все как обещал, и золото тоже.

— Благодарю вас, господин барон, — солдат низко поклонился.

Они вышли на улицу, Волков перевел дух, уж больно неприятный получился разговор. Он не мог понять перемены в настроении барона, а перемена несомненна была, с того самого дня как он привез труп сына барона в замок.

— Я не понял, — заговорил Крутец с заметным удивлением, — синьор наш, даст вам в приданное за дочерью лен? И останется вашим сеньором?

— Нет, — ответил солдат машинально, он думал о своем, — сеньорат на приданное не распространяется.

Сержант изумленно молчал, глядел то на управляющего, то на коннетабля.

— А когда же вас произведут в кавалеры? — не отставал Крутец.

— Надеюсь, что в это воскресенье.

— Вон оно как! — удивленно сказал сержант. — Поздравляю вас, господин коннетабль.

Дальше сержант и управляющий были ему не нужны, и он без них поднялся в свою башню, откуда прошел по стене до покоев прекрасной Ядвиги. Потянул за ручку, дверь оказалась незакрытой. Он шагнул в покои, служанка госпожи попыталась преградить ему путь, но он бесцеремонно отодвинул ее в сторону.

— Куда? Куда ты? — шипела служанка, пытаясь его остановить. — Госпожа не одета. Не смей!

Он отшвырнул ее как куклу и пошел в покои.

— Кто там? — резко и с вызовом крикнула госпожа из-за ширмы.

— Ваш будущий муж, — громко сказал солдат, подходя ближе.

— Муж? — госпожа словно осеклась, голос ее уже не звучал грозно.

А Волков смело зашел за ширму, где и увидел прекрасную дочь барона. Она была обнажена, только что мылась, она прикрыла наготу, схватив нижнюю рубаху и прижав ее к телу.

— Да как вы смеете? — воскликнула госпожа Хедвига. — Кто вам дал право!

Солдат усмехнулся и смотрел на нее во все глаза, а она была уже не так уверена в себе и в первый раз обращалась к нему на вы.

— Так кто вам дал право врываться ко мне? — продолжала красавица.

— Ваш отец. Только что при свидетелях он обещал мне вашу руку.

— Вы разглядываете меня как лошадь! — взвизгнула девушка. — Не смейте смотреть!

— Хорошо. Но после свадьбы я буду разглядывать вас столько, сколько хочу.

Он вышел из-за ширмы.

— Это мы еще посмотрим, — чуть с вызовом сказала Ядвига. — Я потребую от вас отдельной спальни.

— Даже не надейтесь, у нас будет одно ложе.

— Вы пришли, что бы мне сказать об этом? Как храбро! Еще один ваш подвиг?

— Я пришел сказать, что перед посвящением я еду в монастырь на три дня поститься и молиться. Хочу спросить вас, не желаете ли присоединиться ко мне?

— Вы совсем умом тронулись от свадебных предвкушений? — насмешливо спросила молодая женщина выглянув из за ширмы…

А служанка зашла за ширму и помогала ей переодеваться. Женщины там захихикали.

— Почему же я тронулся? — удивился Волков.

Ядвига тем временем вышла из-за ширмы, села в кресло и, уже не стесняясь солдата, подобрала юбки, так, что он мог видеть ее ноги по колено, а служанка села ее обувать.

— Да кто ж пустит молодую женщину в мужской монастырь? — насмехалась она.

Волков понял, что она права и еще, что она была очень хороша собой. А служанка, обув ее, стала расчесывать ее роскошные волосы.

— Не пяльтесь так на меня, — игриво сказала молодая девушка. — До свадьбы рассматривать невесту — сглазить.

А солдат все равно стоял и рассматривал красавицу.

— Идите! Иначе буду требовать отдельную спальню, — с угрозой произнесла девица.

Тогда он поклонился и молча пошел к двери. У него, старого солдата, кружилась голова от этой женщины.

— Стойте! — крикнула она.

Он остановился, повернулся к ней. Глядя в зеркало, а не на него Ядвига произнесла твердо и без всякой снисходительности:

— Поменьше хромайте. Я не хочу, что бы моего жениха считали калекой.

Волков еще раз поклонился.

Три дня поста и молитв, три дня. Да за всю свою жизнь солдат молился в десять раз меньше, чем за эти три дня. В основном, он читал короткие молитвы перед схваткой или сражением, а сейчас их читал часами. Правда, молитвы эти были не самыми чистыми. Всякий раз, когда он начинал молитву, его посещали мысли совсем не о Боге. В голову лезли размышления о лесе, который тянулся от Малой Рютте до реки, и о лугах, что идут вдоль дороги. Ему хотелось бы знать, сколько лугов залито водой и сколько хороших коней эти луга смогут прокормить. А потом, машинально бубня молитвы, он думал о том, что до зимы нужно поставить покои. Он не хотел жить в замке барона с молодой женой. Да! Еще и жена! Как только он вспоминал о ней, весь настрой на молитву пропадал. Солдат закрывал глаза и буквально воочию видел ее, там, за ширмой. Ее обнаженные плечи и руки и ногу, значительно выше колена. Он с удовольствием вспоминал, что она перестала обращаться к нему на «ты». И то, что она требовала отдельной спальни, говорило лишь о том, что девушка смирилась с тем, что будет его женой. Коннетабль вставал с колен и перед монахами, что молились с ним, он делал вид, что разболелась нога. Монахи понимали, сочувствовали. Потом он ходил из угла в угол, машинально бубня какую-нибудь молитву, и пытался гнать от себя ее образ. Но это было непросто. Даже в трапезной, жуя вареные без соли бобы и похожий на глину черный мужицкий хлеб, Волков то и дело вспоминал о ней, мечтал о ней. У него было много женщин. Может быть, даже сотня. Многих он брал по праву меча, многих за деньги. Некоторые искали его ласк сами. У него были даже благородные женщины, или выдававшие себя за благородных, и одна из них совсем недавно. Он не был обделен вниманием и богатых горожанок, и купчих. Но ни одна из них не волновала его, так, как волновала господа Хедвига. Ядвига. Что делало ее такой желанной, он не знал. Может, ее ослепительная северная красота, а может, заносчивость, спесь и недоступность. А, может, и все вместе. Но факт оставался фактом, у него не было женщин более желанных.

Единственное, что могло оторвать его от мыслей о ней или о феоде, так это внимание отца Матвея. Настоятель монастыря каждый вечер приходил к солдату и подолгу разговаривал с ним. Эти разговоры начинались, как правило, со спасения души, но постепенно переходили в воспоминания. Отец Матвей начинал интересоваться прошлой жизнью Волкова. Где, кто, с кем, когда? Это вопросы то и дело звучали в разговорах настоятеля. Пару раз Волков ловил себя на мысли, что эти мягкие беседы смахивают на завуалированный допрос. Но скрывать ему было особо нечего, поэтому он спокойно рассказывал историю своей жизни отцу Матвею, а тот, кивая головой, внимательно слушал.

На третий, последний день пребывал Волкова в монастыре, отец спросил солдата:

— А в чем вы видите счастье свое?

Солдат, не задумываясь, ответил:

— В покое. Жизнь у меня была нелегкой. Как только вырос — пошел на войну. Война так и не кончалась. До сегодняшнего дня я с кем-то воюю. Очень хочу, что бы все это прекратилось. Остаток жизни хочу провести в достатке и тишине.

— И, что ж вы, надеетесь пятнадцать лет прожить с женой и детьми, не думая о хлебе насущном? Чем же вы будете заниматься? Не думаю, что турниры, охота и балы будут вам интересны? — произнес настоятель.

— Меня интересует две вещи: кони и оружие. Может, буду разводить коней, а может делать оружие.

— И рожать детей, — добавил монах, — от вас будут хорошие дети, добрые воины.

— И рожать детей, — согласился солдат.

— Ну что ж, блажен, кто верует, — произнес настоятель и в его словах Волков уловил неверие или даже легкую насмешку.

— Думаете, у меня не получится?

— Конечно, не получится, и не надейтесь. На любой войне, такие как вы всегда в цене. Вам дадут рыцарское достоинство и попросят воевать.

— Войны кончаются.