Борис Конофальский – Инквизитор. Божьим промыслом. Книга 14. Пожары и виселицы (страница 4)
Теперь-то он знал, куда бить. Левое бедро мерзавца не было защищено, и бритвенно-острый, недавно точенный фон Флюгеном клинок сразу рассёк ткани бедра до самой кости.
– А-а-а-а!.. – заревел лакей и второй раз попытался всё тем же глупым ударом достать голову барона.
И только Волков сделал шаг назад, чтобы уйти от удара, он тут же боковым зрением заметил нечто совершенно белое, что двигалось справа от него, рядом со столом.
Барон не собирался упускать этой возможности, он быстро оборачивается… Конечно же, это был паж Виктор, который за суматохой схватки пытался выбраться из залы…
Ну уж нет…
Волков делает длинный шаг и колет наглого сопляка в левое бедро сзади… не сильно… не дай Бог изуродовать такие красивые ножки. Но едва острое оружие коснулось белых чулок пажа, как по ноге юнца обильно заструилась кровь…
– О-о… – застонал наглый паж, хватаясь за рану. Он повалился на ковер к посуде и мебели, которая уже там валялась… И запричитал уже совсем не нагло: – Мой господин… Я ранен! У меня кровь!
«Ну вот, наглый мерзавец, и тебе немного досталось».
Но Волков тут же вернулся к своему злобному лакею, который скорее всего и лакеем-то не был, а тот в это время пытался убраться из залы, с трудом при этом переставляя ногу и заливая всё вокруг кровью.
Два шага, и удар в шею сзади прервал его бег. Фон Готт к тому времени, сноровисто работая, как забойщик на бойне, своим клевцом и помогая ему баклером, спокойно и деловито размозжил головы двум лакеям и уже занимался третьим…
«Вот что значит турнирный боец».
А вот Хенрик не без труда отбивался от двух сержантов, у одного из которых было разрублено лицо, и ещё одного очень напористого лакея. Вот туда, туда-то и поспешил Волков и, пользуясь появлением из-за спины, ранил ещё раз уже истекающего кровью сержанта, ткнув меч ему в левую подмышку.
В это мгновение в залу ворвался один из кавалеристов, что оставались во дворе, у него в руке был меч, глаза выпучены, это был тот самый Кляйбер, которого сержант посылал за вёдрами.
– Господин! Господин!.. – заорал было он, но, увидав, что происходит, тут же всё понял и сам кинулся на лакея, что наседал на Хенрика, и несколькими ударами сзади разрубил тому всю голову, а потом и фон Готт и сам генерал пришли Хенрику на помощь и весьма быстро добили израненного сержанта графа, вот только…
Тот самый мерзавец, что убил фон Флюгена, подыхать не захотел и бросился бежать к одной из дверей, что вели из залы в боковые комнаты, Кляйбер и Хенрик бежали за ним, били в спину и по шлему сзади, но подлец был в доспехах, и вреда, видно, те удары ему не причиняли. И, может, Хенрик и Кляйбер пошли бы за беглецом и дальше, за дверь, но Волков окликнул их:
– Хенрик… Не нужно, – он стал озираться, прекрасно понимая, что дело ещё вовсе не закончилось. – Где мой шлем?
– Вот он, генерал, – поднял с ковра его шлем фон Готт, – только подшлемника нет в нём.
– Кляйбер, что там на улице? – сразу интересуется барон.
– Побили наших; я ходил на конюшню, а вышел, так двое наших уже валялись на земле, все сплошь истыканные болтами. Еле живы были, и у сержанта в лице болт был и в ногах, он и говорить не мог, а остальные дрались у привязи, а я сразу к вам побежал.
Могучий оруженосец протягивает генералу шлем.
– Спасибо, фон Готт, – генерал забрал у него шлем и сразу надел на голову; лучше без подшлемника, чем вообще без шлема, тем более его роскошный шлем был оклеен изнутри кожаной полосой. – Хенрик, зарядите пистолеты. А где арбалет, что был при вас?
– Я его при коне оставил, – отозвался тот виновато и начал заряжать пистолеты.
– Кляйбер, взгляни, что там на улице, – продолжает барон, вздохнув; впрочем, не ему было упрекать своих людей, он и сам опростоволосился изрядно. Но его любимый арбалет было жаль.
– Да, генерал, – отвечает кавалерист и направляется к распахнутым дверям, что ведут на балконы.
– Только аккуратно, не получи болт в лицо, как твой сержант, – говорит Волков.
А сам присаживается возле фон Флюгена и закрывает ему глаза.
– Храбрый юноша!
– Это он прикончил здоровяка коннетабля, как только тот достал оружие, – заметил фон Готт. – А я и не увидал того, хотя рядом стоял, я на маркграфиню смотрел.
– Это всё из-за колдовства! – бурчит Хенрик, забивая пулю в ствол пистолета окровавленной рукой. – Я…
Он не успевает договорить, как от дверей кричит Кляйбер:
– А-а, подлюки… Они кидают болты!
И словно в подтверждение его слов, в залу, щёлкнув о косяк двери, влетает болт, залетает в посуду на столе и со звоном разбивает там что-то.
– Дьявол, – рычит генерал. – Кляйбер, не подставляйся там… Ты, что, ранен?
– Нет, господин, – отзывается кавалерист, аккуратно выглядывая в двери снова.
– Фон Готт, поищите всё-таки мой подшлемник.
Он помнит, что на дворе было двенадцать солдат, а с ними теперь ещё и ловкий сволочь-сержант… Двенадцать солдат с алебардами и арбалетами – это не лакеи с тесаками. От этих так просто мечом не отмашешься. Так что подшлемник лучше найти и шлем надеть как следует.
«Двенадцать человек и сержант. Сам граф, видно, ещё тот боец, его можно и не считать, – вспоминает он. И потом оглядывает своих людей. – Трое. Бойцы отменные, что Хенрик, что фон Готт, да и кавалерист не первый день в седле; страха не видно в них, думают, что я знаю, что делать».
И ему действительно нужно было что-то придумывать. Идти во двор, на открытое пространство, к лошадям? Попытаться пробиться к воротам? Там, во дворе, когда они будут у коновязи, в них со всех сторон полетят болты, а к воротам нужно будет пробираться через алебарды.
«Допустим, доспех у них всех, кроме кавалериста, отменный, а у того ноги и бёдра не защищены, пару болтов – и всё, его заколют, а втроём драться с тринадцатью… Переколют всех… Можно, конечно, попытаться, но вот на конях уйти всё равно не дадут. Побьют коней, непременно побьют, постреляют, даже если и удастся подойти с ними к воротам».
Тут фон Готт, перевернувший труп одного из лакеев своим клевцом, вдруг поднимает голову и говорит, прислушиваясь:
– Скулит, что ли, кто-то…
Волков ничего не слышал, но и не запретил оруженосцу проверить прилегающую комнату, откуда лакеи выносили посуду и вино, и тот, едва зайдя в неё, буквально сразу прокричал:
– Сеньор! Тут он!
Тут же из комнаты донёсся не то визг, не то вой, какая-то возня, и вот крепкий оруженосец в забрызганных от крови латах тащит в комнату… пажа Виктора. Да, теперь его одежды не белы, а во многом замараны кровью, его лицо всё в слезах, он не может наступать на левую ногу, чулок на ней полностью бурый от крови.
Каждый выдох его сопровождается стоном и причитаниями:
– Ах… какая это мука… ах… какая это боль…
– Заткнись, уродец… Сразу хотел это сделать, как тебя увидал, – издевается над пажом оруженосец и хлопает мальчишку по белому берету кольчужной рукавицей, а потом хватает его за шиворот и подтаскивает к мёртвому фон Флюгену, – вот, гляди сюда… Это наш боевой товарищ… Он мёртв, из-за тебя…
Хенрик, заканчивающий уже с пистолетами, взводя ключом пружину последнего, смотрит на пажа с ненавистью…
– О… А… – ноги у пажа подкашиваются, он и так толком не стоял, а после удара по голове валится на ковер. – Господа, я не виноват… Господа…
Фон Готт не даёт ему закончить и снова бьёт его по голове сверху.
– А-а-а… – паж хватается за голову. – Господа-а-а…
А едва он утихает, как Волков сразу спрашивает у него:
– Есть ещё выход из замка?
– Выход? – не понимает мальчишка. – Какой выход?
– Дурак, – оруженосец дважды бьёт Виктора по лицу.
Бьёт излишне сильно, паж скулит, закрывается, и барон даже просит оруженосца:
– Фон Готт, полегче… Вы дух из него вышибете! – и, понимая, что у них не так уж много времени, генерал продолжил: – Эй, вы, вы меня слышите? Как вас там? Виктор?
– Да, господин, я вас слышу, – всхлипывает паж. – Господин?
– Есть ли из замка ещё выходы? Ну, чтобы не спускаться во двор.
– Есть… – всхлипывает мальчишка. – Одна дверь ведёт в ущелье за замком, но там нет дороги, там ручей… Камни везде…
– Дверь? А ворота ещё есть? Или ещё какой-нибудь выход?
– Нет, господин, ворот нет, тут везде скалы, ещё… – Виктор вспоминает. – Одна девка бежала из замка через нужный сток, через нужник в стене, в полу, пролезла в дыру, там на стоке не было решётки, но опять же она вылезла в ущелье, там её и схватили на следующий день.
«Ну нет, я не собираюсь сбегать через нужный сток, уже лучше я буду прорубаться к воротам».
И тут неожиданно для генерала заговорил Хенрик; он, вешая пистолетную сумку на грудь, спросил:
– А чашу барону преподносила и вправду маркграфиня? Та красивая женщина, кто она?