Борис Конофальский – Инквизитор. Башмаки на флагах. Том третий. Графиня фон Мален (страница 4)

– Что? – сквозь зубы, но негромко сказал кавалер, не дай Бог солдаты услышат то, что им слышать нельзя. – Всего шесть? И ты прибежал ко мне пожаловаться, или чтобы я тебе слёзы утёр? Ты в своём уме, дурень учёный? Ты когда сюда ехал, о чём думал, думал тут желтуху да золотуху лечить?

– Но они умирают, их ещё целые телеги, я не смогу всех спасти, и помощники мои не смогут, я не думал, что так будет, понимаете, раньше в других ваших битвах так много раненых не было.

– Иди, дурак учёный, и спасай людей… Спасай людей, спасай тех, кого можешь точно спасти, а уж потом других, иди и делай то, на что Бог тебя сподобил.

– Я просто…

– Прочь! – заорал Волков. – Прочь отсюда, вернись на своё место, и зашивай в людях дыры, связывай кости, как тебе дано, а тех, кого подлечил, укладывай в телеги и отправляй в Бад-Тельц, пусть один из твоих лекарей с ними поедет, дай ему денег, чтобы размещал раненых у селян. Иди!

Монах только смог кивнуть и убежал в темноту. А Волков опять почувствовал, как кольнуло в груди. И боль ниткой протянулась в левую руку до самого безымянного пальца. Он сжал левый кулак.

«Левая рука слабая. Вот и болит. Надо прилечь, что ли. Поспать хоть час-два».

Но его окликнули.

– Господин полковник, – обратился к нему немолодой сержант, Волков помнил его ещё с Фёренбурга, там он был простым стрелком, которому ещё и оружия не хватало.

– Тебя Вилли прислал?

– Да, сержант Хольц, ротмистр говорит, вас надо охранять.

– До утра точно придётся, – отвечает кавалер, а сам морщится от неприятных ощущений в груди. Хочется приложить к беспокоящему месту руку, разгладить его, да попробуй ещё. Там кираса, кольчуга и стёганка, не дотянешься.

– Не беспокойтесь, господин. Мы вас убить не позволим, – заверил сержант.

– Отлично.

Он огляделся, ища себе место для лежанки. И тут Волков увидал в одной из телег молодого своего оруженосца Курта Фейлинга. Он сидел в пустой телеге в обнимку с флагом, который так и никому не отдал, и что-то грыз.

– Сдаётся мне, что вы так и не выполнили мой приказ? – сказал он молодому человеку без всякой злости. – Вы так и были с ротой Брюнхвальда до конца?

Фейлинг перестал жевать. Смотрел на полковника с трепетом.

– Думается, что знаменосцем вам быть рановато, это звание ещё нужно заслужить, – произнёс Волков залезая в телегу и садясь рядом с мальчишкой, – будете и впредь моим оруженосцем. Надеюсь, Максимилиан научит вас ухаживать за доспехом и за моими конями.

– Ухаживать за конями я умею, кавалер, – с радостью отвечал Курт Фейлинг.

– А шлем с меня снять сможете?

– Конечно.

– Ну так снимайте.

Молодой человек сразу привстал, стал отстёгивать ремни, что крепили шлем к горжету. Это у него получилось почти сразу.

Волков повалился на что-то мягкое, положил секиру под правую руку:

– Максимилиан, сержант Хольц.

Те сразу подошли.

– Мне нужно поспать хоть немного, думаю, на рассвете мужики начнут дело, хочу быть бодрым к тому времени.

– Я разбужу вас, – заверил его Максимилиан.

– Я пригляжу за вами, – обещал сержант стрелков.

«Хорошо, что пришёл Пруфф, а то без Брюнхвальда совсем плохо».

Больше он ни о чём не успел подумать.

Сначала он не мог понять, что происходит. Вокруг всё серое. Максимилиан склоняется над ним:

– Кавалер, кавалер, просыпайтесь, барабаны…

Он садится, откидывает одеяло, его кто-то накрыл, пока он спал, кажется, это денщик Гюнтер. Рядом у него в ногах спит новый его оруженосец Курт Фейлинг, а вокруг всё залито или даже завалено тяжёлыми клубами серого тумана. Такого плотного, словно это вата.

– Барабаны? – он не слышит барабанов, только звуки топоров, пил, заступов.

– Приехал кавалерист из разъезда с восточной дороги, говорит, что у второго брода барабаны бьют.

Волков сразу просыпается, вылазит из телеги, берёт топор, шлем, некоторое время стоит, привыкает к боли в растревоженной ноге, затем идёт к восточному выходу из лагеря. Максимилиан и стрелки охраны спешат за ним.

Всадник ждёт его сразу за частоколом.

– Ну? – спрашивает он.

– Барабаны, господин, – сразу говорит тот, – за рекой у дальнего брода. Бьют «походный шаг».

– Езжай туда, как только начнут переправляться, сразу отходите в лагерь.

– Да, господин, – отвечает всадник и уезжает.

Надо послать кого-нибудь на рекогносцировку, но кого? Рене? Да нет, какой из него разведчик. Хайнквист? Новый человек, Брюнхвальд говорил, что он проявил себя в деле. Один бой – этого мало. Он его не знает совсем. Вилли? Нет, конечно, мальчишка совсем без опыта. Гренер? Да будь у кавалера ещё хоть один кавалерийский офицер, так он сразу снял бы Гренера-младшего с должности. А ему надо всё знать наверняка, но посылать-то некого. Был бы Бертье… Да, но Бертье нет. Волков знает, что ему придётся идти в разведку самому. Как не стало Бертье, Брюнхвальда и Рохи, ему приходится всё делать самому. Потеря опытных командиров – самое худшее, что могло случиться. Сам он их всех заменить просто физически не сможет, даже если и силы в нём будут. Он не выспался, он мрачен, но надевает подшлемник и сверху небрежно нахлобучивает шлем.

По мокрому песку, по росе он спускается к реке. Здесь вообще ничего не видно, туман такой густой, словно молоко. Через него мало того, что ничего не видно, через него ещё ничего не слышно…

Он подходит к самой воде, присаживается, начинает умываться и…

Замирает:

– Слышите? Максимилиан, сержант, слышите?

– Я нет, – отвечает Максимилиан.

– Похоже, лошадь ржала, – говорит сержант.

Да, именно, через плотную пелену тумана с той стороны реки именно эти донеслись звуки.

– Максимилиан, бегом в лагерь, передайте Рене, Хайнквисту и Вилли работы бросить, строиться в лагере.

– Да, да, полковник, – говорит знаменосец и убегает наверх к дороге.

Волков продолжает умываться, но сам больше прислушивается, чем моется, наконец встаёт:

– Сержант.

– Да, господин.

– Останетесь со своими людьми здесь, как начнут переправу или даже просто подойдут к воде, так дадите один залп, чтобы мы знали, что они начали. А потом бегом в лагерь.

– Да, господин.

Волков, хромая в сыром песке, насколько мог быстро пошёл вслед за Максимилианом, ему нужно было ещё осмотреть укрепления, что построили за ночь. Осмотреть, чтобы точно знать, к чему готовиться.

И то, что он увидел, его не сильно порадовало, вернее, не радовало совсем. Восточная стена, что перекрывала дорогу рядом с поворотом к броду, была хороша, поставлена ещё когда он не лёг спать, стояла крепко и окопали её хорошо. Канава под ней была человеку по грудь, спуск лёгок, подъём крут. Попробуй из такой ещё вылези. Рогатки у восточного входа вкопаны надёжно, заточены на восток, телега одна пройдёт, а вот строй солдат нет. Такой проход несложно будет оборонять, особенно если у тебя достаточно стрелков. Тут всё было хорошо. А ещё солнце уже почти вылезло из-за верхушек деревьев. Подул ветерок, туман клочьями разлетался и таял в воздухе, как в волшебстве каком-то. Но рыцарю было не до красот природы.

И первые пятьдесят шагов северной стены тоже были неплохи, а дальше… Брёвна вкапывались неглубоко, держатся не крепко, да и эти окопаны плохо… Сапёры и солдаты второй роты, что ещё работают тут, видят его недовольство их работой, смотрят на него зло, что-то бурчат себе под нос. А к нему бежит устало новый командир второй роты Хайнквист.

– Господин полковник…

– Что это? – сразу выговаривает ему Волков, показывая на кривые и косо вкопанные брёвна. – Кто учил вас, ротмистр, так укреплять лагерь?

– Мои люди еле волочат ноги от усталости, господин полковник, они сутки не ели.

– Вы офицер, Хайнквист, и должны понимать, да ещё и людям своим объяснять, что если не будет укрепления, так им вообще больше поесть не придётся…

– Я пытался…