Борис Колоницкий – Символы власти и борьба за власть: к изучению политической культуры российской революции 1917 года (страница 76)
Политическим знаком становились также изображения Керенского. Показательна реакция группы петроградских детей, описанная в повести Г. Белых. Подражая взрослым, они решили организовать свой политический клуб. Вырыв во дворе землянку, они первым делом водрузили на стене портрет Керенского[1005]. В этом проявилось подражание взрослым: именно так, по их мнению, должен выглядеть «настоящий» клуб.
19 июня в Петрограде состоялась патриотическая манифестация в честь успешного начала наступления русской армии. Корреспондент «Правды» сообщал, что манифестанты несли два красных флага и один трехцветный, ко всем знаменам были прикреплены портреты Керенского. Другие манифестанты несли портреты военного министра — широко известна фотография, на которой изображен Г.В. Плеханов с портретом Керенского. На другом снимке М.Л. Бочкарева, командир известного ударного подразделения также изображена с портретом вождя революции. Некоторые фотографии Керенского, которые несли манифестанты были украшены букетами, иногда портреты популярного министра просто утопали в цветах[1006].
Патриотические манифестации состоялись и в других городах. В Киеве несли красно-черный флаг ударных батальонов смерти, под ним красовался портрет Керенского. Его встречали дружным «ура!». Союз георгиевских кавалеров Киевского военного округа и волонтеры ударных революционных батальонов приняли специальную резолюцию, адресованную Керенскому, в которой заявляли, что «в день манифестации всей демократии [он] преклоняет перед вами свои революционные знамена и просит вас, как любимого вождя революции, приказать умереть для счастья родины и мира всего мира»[1007].
Портреты Керенского украшали и другие празднества, в том числе и всероссийский День крестьянского дела, отмечавшийся 15 августа[1008]. Но в то же время и политические противники «министра-демократа» относились к изображениям Керенского как к значимым политическим символам. Вскоре после выступления генерала Л.Г. Корнилова, в ночь на 3 сентября в городе Орел группа офицеров и вольноопределяющихся, собравшихся в местной кофейне «Свобода», вела непринужденную беседу о текущем моменте. По предложению одного из присутствующих, было решено демонстративно разорвать портрет Керенского, что и было немедленно исполнено. Однако это действие вызвало возмущение других посетителей кофейни. Начался скандал. Прибыла милиция с патрулем конного артиллерийского дивизиона, и шестеро «демонстрантов» были арестованы[1009]. В этой истории показательно все — и название модной кофейни, и тема ночной застольной беседы, и акт бытового «иконоборчества», и оказавшийся под рукой портрет Керенского, что свидетельствует о распространенности его изображений. Но особенно интересна острая реакция публики, которая подтверждала ритуальный характер происходящего. На новую ситуацию проецировалось монархистское правовое сознание: дореволюционное законодательство предусматривало довольно суровые наказания за оскорбления лиц императорской фамилии и их изображений[1010]. Очевидно, потребность в сакрализации представителей высшей власти была укоренена в политическом сознании новых «граждан».
Само имя вождя становилось важнейшим политическим знаком. В мае возникла идея создания специального «Фонда имени Друга Человечества А.Ф. Керенского». Юнкера Московского Александровского военного училища просили, чтобы выпуск 1917 г. носил имя Керенского, сам министр не без труда отговорил их от этой идеи. Группа солдат из действующей армии обратилась к городскому голове города Киева с просьбой переименовать некоторые улицы, носившие «царские» названия. Прежде всего они предлагали переименовать «в честь военного министра Керенского Столыпинскую улицу в Керенскую». Одна из улиц Бобруйска также получила имя вождя. При перемене же фамилий в 1917 г. некоторые лица выбирали новое родовое имя в честь популярного политика — Керенский[1011].
«Министра-демократа» Керенского именовали «символом демократии». «Для нас Керенский не министр, не народный трибун, он перестал быть даже просто человеческим существом. Керенский — это символ революции», — так писали поклонники «народного министра», субъективно считавшие себя приверженцами демократии, таково содержание листовки, изданной в 1917 г. Для них Керенский олицетворял революцию, новый революционный строй. «Вашими устами говорит с нами русская свобода», — обращались к военному министру комитет и командир 3-го Морского полка Балтийской морской дивизии. А резолюция, принятая рабочими завода С.А. Трайнина, гласила: «Надеемся, что революционное правительство, созданное символом демократии А.Ф. Керенским, будет капитаном спасения тонущего корабля, и страна при поддержке всех живых сил страны будет выведена на светлый путь будущего»[1012].
Культ Керенского просуществовал сравнительно недолго, однако он оказал немалое воздействие на развитие национальной политической культуры. Уже в первые месяцы революции многие комитетчики вне зависимости от своей политической ориентации копировали манеру выступлений, стиль, даже костюм популярного министра. Не был исключением и Д.А. Фурманов, ставший позже символом большевистского военного комиссара, — он сам признавал в то время, что подражал ораторской манере Керенского (запись в дневнике Фурманова за 29 мая 1917 г.)[1013].
Многие символы, найденные Керенским, его сторонниками и почитателями, были затем использованы при создании культов большевистских вождей, имена и образы которых также становились символами нового режима. В 1917 г. уже начали складываться культы вождей Гражданской войны — красных и белых (культ В.И. Ленина — в субкультуре большевизма, культ генерала Л.Г. Корнилова — в субкультуре военных организаций). Однако некоторое время лишь Керенский выступал в роли персонифицированного символа нового государства. Показательно, например, что скульптурные бюсты «народного министра», пользовавшиеся немалым спросом, вручались тем лицам, которые приобретали большое количество облигаций «Займа свободы» (на сумму не менее 25 тыс. р.)[1014].
2. Революционные символы и массовая культура
В условиях моды на политику в первые месяцы революции 1917 г. важнейшей чертой общественной жизни стала политизация досуга. Это сразу же проявилось в театральных постановках. Порой даже самые обычные спектакли превращались в эффектные политические манифестации.
Впервые после свержения монархии бывшие императорские театры Петрограда вновь открылись 13 марта 1917 г. В Мариинском театре шли увертюра Н.Н. Черепнина «Памяти павших борцов за свободу» и «Майская ночь». По требованию публики хор и оркестр несколько раз исполнили «Памяти павших», «Эй, ухнем» и «Марсельезу». 15 марта «Спящей красавицей» открылись балетные спектакли театра, и публика в зале также постоянно требовала «Марсельезу», а при ее исполнении все присутствовавшие вставали. Иногда «революционизировались» и старые постановки, переделывались сценарии, менялось музыкальное сопровождение. Так, в Благовещенске, в начале апреля труппа Народного дома играла пьесу «Рабочая слободка», в содержание которой были включены революционные песни[1015].
После Февраля появился и новый театральный жанр, первоначально пользовавшийся огромной популярностью, — митинги-концерты, в ходе которых играли оркестры и пели хоры, выступали артисты с художественной декламацией, чередовавшиеся с речами известных политиков и ветеранов освободительного движения, популярных ораторов. Именно на политических деятелей шла порой публика, их имена печатались на афишах и рекламных плакатах. Звездой таких митингов-концертов был, конечно, А.Ф. Керенский. Однажды на одном из таких митингов-концертов, проходившем в петроградском цирке Чинизелли, А.Ф. Керенский, встреченный овацией, предложил всем присутствующим спеть «Марсельезу». Корреспондент одной из газет сообщал: «А.Ф. Керенский затягивает первые слова… В это время дирижер оркестра дает министру юстиции смычок, и он продолжает им дирижировать. В заключение к Керенскому обращается капельмейстер Волынского полка: „Вы не только блестящий министр, но и дирижер“»[1016].
В митингах-концертах участвовали и видные деятели русского искусства, которые порой представляли на суд публики собственные революционные произведения. Так, в Севастополе же, во время грандиозного концерта под открытым небом, Ф.И. Шаляпин исполнял свой «Гимн революции» с красным знаменем в руках[1017].
«Революционизировался» и «демократизировался» жанр благотворительных балов. Так, 22 апреля в Русском общественном собрании Ревеля прошел бал-маскарад в пользу «борцов революции». Приглашенный оркестр 2-го артиллерийского полка, разумеется, начал свое выступление с исполнения «Марсельезы»[1018].
Революционная традиция сразу же повлияла на кинематограф: перед началом сеансов оркестры и таперы играли «Марсельезу». Многие киностудии быстро выпустили несколько соответствующих «революционных» фильмов, в названиях которых были использованы цитаты из революционных песен: «Отречемся от старого мира», «Вы жертвою пали в борьбе роковой», «Не плачьте над трупами павших бойцов». Подчас под одним названием такого рода конкурирующими фирмами снималось сразу несколько фильмов. Девиз партии эсеров «В борьбе обретешь ты право свое» также дал название одному фильму. В 1917 г. снималась картина с актуальным названием «Буржуй (Враг народа): Социальная драма». Несколько фильмов знакомили зрителей с историей освободительного движения, они обличали павший режим и прославляли «борцов за свободу»[1019].