Борис Колоницкий – Символы власти и борьба за власть: к изучению политической культуры российской революции 1917 года (страница 43)

На главной базе Балтийского флота, в Гельсингфорсе, по крайней мере, на некоторых кораблях, у офицеров также изымали не только огнестрельное, но и холодное оружие[553]. Но первоначально вопрос о погонах здесь не стоял так остро, как в Кронштадте. На фотографиях, изображающих похороны жертв революции в столице Финляндии, можно видеть и матросов, и офицеров в погонах[554]. Вряд ли бы и здесь на такой торжественной церемонии революционеры потерпели бы «старорежимные» символы, очевидно, они не считались таковыми. Но вскоре и в Гельсингфорсе и Свеаборге не только матросы, но и солдаты стали снимать свои погоны. Командующий флотом вице-адмирал А.С. Максимов отмечал в послании главнокомандующему Северным фронтом стихийный характер этого движения: «Снятие погон началось в сухопутных и морских частях помимо комитетов и общего собрания депутатов и без приказа»[555].

Механизм распространения «антипогонной» эпидемии на Балтийском флоте сложно реконструировать. Но можно предположить, что ангиофицерская риторика, содержавшаяся в пропаганде различных социалистических партий, этому способствовала. Культ героев, «борцов за свободу», павших во время Первой российской революции, включал и обличения их противников, «палачей-офицеров»: «Трусливое офицерство, ярые вдохновители гнета, карьеристы, мечтающие только о чинах и мишуре». Именно такое представление об офицерах могли получить читатели брошюры, изданной военной организацией партии социалистов-революционеров в Ревеле в 1917 г.[556] И в этом, и в других случаях тактическая позиция партии эсеров, проводившей сравнительно умеренную политику, нередко противоречила ее пропаганде, ее политике памяти, ее коммеморативным акциям. Подобное же отношение к офицерам могло вызвать прямые действия, направленные против «офицерской мишуры».

Большинство офицеров стремилось сохранить погоны, привычные и почетные знаки различия, однако определенная часть командного состава выступала за решительный отказ от старой формы. Депутаты Государственной Думы, посетившие Балтийский флот, сообщали, что офицеры «усиленно просят изменить их форму, сделав ее мало отличающейся от формы матросов. Они указывают на то, что форма сильно мешает матросу смотреть на офицера как на старшего товарища»[557]. Очевидно, речь шла лишь о какой-то части офицеров. Но некоторые представители командного состава флота по собственной инициативе снимали погоны. Уже в начале апреля морской офицер, входивший в состав делегации Балтийского флота, которая посетила Юго-Западный фронт, не носил погон. П.Е. Дыбенко вспоминает реакцию фронтовиков, офицеров Заамурской бригады: «Неужели у вас все без погон? Нет, себя мы разжаловать не дадим»[558].

Особенно остро конфликт протекал во второй бригаде линейных кораблей Балтийского флота, где шла усиленная агитация за снятие с офицеров и кондукторов погон, а с унтер-офицеров нашивок как ярких отличий «старого режима». Когда командующему флотом донесли об этом, он объявил, что немедленно снесется с правительством по вопросу об изменении формы всего личного состава флота, при этом гарантировал, что новая форма будет без погон. Однако ситуация обострялась, ждать правительственного решения было уже нельзя. Однажды унтер-офицеры флагманского корабля эскадры сняли свои нашивки, команда волновалась и требовала, чтобы офицеры и кондуктора также немедленно сняли свои погоны. В этой ситуации даже консервативно настроенный командир 2-й бригады линейных кораблей, капитан 1-го ранга Г.О. Гадд, должен был как-то реагировать. Первоначально он созвал членов судовых комитетов и попытался разъяснить им ситуацию. Члены комитетов согласились с тем, что для проведения реформы правительством необходимо какое-то время. Но и комитеты не контролировали стихийные волнения матросов, офицерам угрожало новое избиение. Тогда Гадд приказал поднять сигнал: «Ввиду предстоящего изменения формы, предлагаю офицерам и кондукторам бригады снять погоны, а унтер-офицерам — нашивки». Когда же все корабли ответили на сигнал, то и командир снял свои погоны. О своих чувствах он вспоминал так: «За мной наблюдали. Но, кажется, ни один мускул не дрогнул на моем лице, хотя меня и душили слезы…»[559].

Некоторые мемуаристы утверждали, что примерно в то же время борьба с погонами началась и на Черноморском флоте. «13-го апреля матросы перестали отдавать офицерам честь, и стали срывать с них погоны. Центральный военный исполнительный комитет совместно с командующим поспешил издать приказ о снятии погон», — вспоминал матрос линейного корабля «Императрица Екатерина Великая» («Свободная Россия»)[560]. Пока не удалось обнаружить источники, подтверждающие свидетельство мемуариста, возможно, его подвела память. Однако, бесспорно, что и среди личного состава главной базы Черноморского флота нарастали «антипогонные» настроения.

В Гельсингфорсе же состоялось бурное обсуждение вопроса о погонах на специальном собрании морских и сухопутных офицеров. Некоторые высшие офицеры неожиданно оказались ярыми противниками старой формы. Морские офицеры вспоминали, что старый генерал-лейтенант К.А. Алексеевский, командовавший Свеаборгской крепостной артиллерией, а с 10 апреля исполнявший также и должность коменданта крепости, сорвал с себя погоны и бросил их на пол со словами: «Довольно… я не могу больше носить царских погон: они давят мне плечи… Если вы думаете, что они для меня что-нибудь значат, то жестоко ошибаетесь…». Можно предположить, что на часть пехотных и артиллерийских офицеров выступление их начальника произвело известное впечатление. Полковник же корпуса гидрографов А.Е. Ножин даже топтал «позорные эмблемы» прошлого. Он якобы кричал: «Эта проклятая эмблема царской власти жжет меня… Я всегда стыдился этой ливреи и краснел за нее, встречая товарищей — борцов за свободу…». Возможно, авторы подобных заявлений стремились обратить на себя внимание представителей Гельсингфорсского совета, присутствовавших на заседании. И Ножин, и Алексеевский сами были депутатами Совета. Ножин заведовал в Исполкоме Совета делами печати и редактировал некоторые первые номера «Известий», а генерал Алексеевский даже порой председательствовал на заседаниях Совета[561]. Многие возмущенные офицеры решительно протестовали против подобных заявлений, в ответ Ножин якобы угрожал им расправой. Делегаты, посланные данным собранием, обратились к командующему Балтийским флотом, который уже знал о случаях насилия по отношению к офицерам. Он также снял свои погоны и заявил, что издает приказ об их уничтожении. После этого и собрание офицеров, во избежание новых эксцессов, приняло резолюцию — немедленно снять погоны и надеть нарукавные нашивки[562].

Упомянутый приказ по Балтийскому флоту начали передавать 15 апреля в 16.00. Максимов сообщал в Морской Генеральный штаб, помощнику морского министра и в штаб Северного фронта: «Ввиду настойчиво выраженного стремления подчиненных мне команд флота снять внешние отличия формы, напоминающей старый строй, мною отдан следующий приказ: 15 апреля 1917 года, № 125. Ввиду того, что форма воинских чинов напоминает по наружности старый режим (!), предлагаю во всех подчиненных мне воинских частях теперь же снять погоны и заменить их нарукавным отличием, образец которых будет объявлен дополнительно». В телеграмме главнокомандующему армиями Северного фронта и флота Балтийского моря, которому Максимов был подчинен с 4 апреля, указывалось, что инициатива снятия погон исходила от «команд флота и армии»[563].

Флаг-капитан по оперативной части флота капитан 2-го ранга И.И. Ренгартен записал 15 апреля в своем дневнике: «По телефону из Гельсингфорса новость: офицеры снимают погоны. Меня это задело мало, но ломаю себе голову: зачем это унижение. Зачем оно нужно. Я с ужасом думаю о последствиях»[564]. Эти опасения оправдались сразу же. В Гельсингфорсе объявление приказа повлекло новые эксцессы. Сторонники «обеспогонивания» офицеров стали считать свои действия чуть ли не «уставными» и с возросшим энтузиазмом приступили к решению этой задачи прямо на центральных улицах столицы Финляндии. И.И. Ренгартен затем записал в свой дневник: «Командующий флотом и комендант крепости издали приказы, и это было приведено в исполнение… Но и при этом сделали уличный беспорядок: улицы Гельсингфорса полны груд матросских и солдатских погон — они снимают их с себя и друг с друга и бросают на мостовую. Со встречных офицеров, еще не знавших о приказе, тоже снимали погоны — вообще, это было явное желание унизить… живущий здесь отставной генерал пришел в свою комнату (он носит штатское) и увидел: с кителя содраны погоны, пуговицы и Георгиевский крест, и все это брошено на пол… Явное желание оскорбить»[565].

Иначе описывает снятие погон матрос-большевик Н.А. Ховрин. В своих воспоминаниях он упоминает некое заседание Гельсингфорсского совета: «Как-то на трибуну поднялся унтер-офицер и начал говорить о взаимоотношениях матросов и солдат с командирами. Он правильно доказывал, что натянутые отношения, переходившие порой в прямую вражду, складывались годами. Но корень всех зол он видел в знаках различия. По его мнению, стоит только спороть их — и взаимоотношения улучшатся.