Борис Колоницкий – Символы власти и борьба за власть: к изучению политической культуры российской революции 1917 года (страница 40)

В 1917 г. «обеспогонивание» порой имело такой же смысл. В начале марта в Шлиссельбурге толпа сорвала погоны и кокарду с полицейского исправника, возражавшего против освобождения уголовных из тюрьмы: тем самым его лишали власти и звания[510]. Можно предположить, что данный полицейский мог бы некоторое время сохранить свой чин и свои погоны, если бы не был «разжалован» толпой, возмущенной его «старорежимными» действиями.

Когда в дни Февральской революции в Таврический дворец привели бывшего военного министра, генерала от кавалерии В.А. Сухомлинова, то разъяренные солдаты, считавшие его изменником, чуть не учинили самосуд. Генерала не без труда спас А.Ф. Керенский. Однако с Сухомлинова сорвали погоны, хотя позднее он утверждал, что сам их снял по требованию толпы. В этом случае толпа действовала согласно своеобразному патриотическому коду поведения: генерал считался преступником и предателем, поэтому он и лишался знаков почетного отличия. Снятие погон становилось знаком позорного увольнения с военной службы. Методом самосуда в данном случае была осуществлена символическая казнь. В некоторых слухах «обеспогонивание» Сухомлинова приобретало дополнительную символическую нагрузку: погоны с него якобы сорвал некий «делегат» Преображенского полка, первого полка российской армии. «Обеспогонивали» и некоторых других офицеров, арестованных в дни Февраля. Солдат-фронтовик писал: «В других полках… без всякого суда арестовывали некоторых офицеров и срывали с них погоны»[511]. Можно предположить, что и в данном случае солдаты лишали недостойных, по их мнению, арестантов почетного знака различия и власти.

В Ревеле во время манифестации в честь революции группа штатских, по всей видимости рабочих, атаковала капитана 1-го ранга П.В. Гельмерсена и сорвала с него погоны. Матросы вступились за своего командира и силой доставили виновников происшествия на корабль. Штатские должны были принести извинения и собственноручно пришить знаки различия на форму офицера в присутствии всей команды. Совет рабочих и воинских депутатов Ревеля также вынес специальное постановление, осуждавшее виновников конфликта. Нам точно неизвестны мотивы действий лиц, напавших на офицера, однако очевидно, что и для данной группы матросов, и для депутатов Совета погоны в это время продолжали оставаться почетным знаком различия[512].

Наплечные знаки различия первоначально вовсе не противоречили символическому осмыслению свершившегося переворота. Показательно, что на многих красных знаменах, созданных вскоре после Февраля, встречаются фигуры солдат, символизирующих революционную армию. Они изображаются в погонах, а порой цвет погон и петлиц позволяет даже определить конкретный полк[513].

Некоторые гражданские и военные чины даже в этой кризисной ситуации пунктуально соблюдали установленную форму одежды. Когда видный деятель конституционно-демократической партии Ф.И. Родичев, назначенный министром по делам Финляндии, прибыл в Гельсингфорс, то его на перроне встретили чиновники, генералы и адмиралы в подобающей форме, многие в треуголках и со шпагами[514].

Однако от военнослужащих, имевших на погонах царские вензеля, нередко требовали их удаления: символы старого режима оскорбляли противников монархии. Уже в дни восстания некоторые флигель-адъютанты императорской свиты, солдаты и казаки личной охраны Николая II избавлялись от царских вензелей на своих погонах и украшали себя красными бантами. То же происходило и в других городах: 2 марта в Севастополе комендант крепости контр-адмирал М.М. Веселкин вынужден был по требованию агрессивно настроенной толпы снять вензеля ненавистного «Николашки» со своих свитских погон. Но и в пределах одного и того же города отношение к обладателям погон с вензелями и поведение последних могло быть различным. Некий депутат Городской думы Севастополя 5 марта фактически обвинил начальника штаба Черноморского флота контр-адмирала С.С. Погуляева: «А не находите ли вы своевременным снять ваши желтые аксельбанты как принадлежность к царской свите и заменить ваши погоны с белой короной на другие? Вам известно, что корона пала, и она может только вызывать раздражение у матросов?». Адмирал и в этой непростой обстановке счел возможным ответить: «Я сниму их только тогда, когда законная власть мне прикажет»[515].

Требование удаления вензелей также подтверждало сохранение почетного статуса самих погон в глазах части сторонников революции. Отставной генерал В. Г. Глазов записал в своем дневнике 3 марта: «Говорят, что на улицах полный порядок, но солдаты с публикой уничтожают все, где имеется шифр И[мператора] Николая»[516]. Впрочем, порой офицеры явно преувеличивали опасность и действовали с опережением, избавляясь от опасных символов «старого режима»: командующий железнодорожным полком в Ставке генерал С.А. Цабель явился на построение без вензелей, хотя нижние чины его части в то время еще их сохранили. П.Н. Врангель даже утверждал впоследствии, что он постоянно ходил пешком по улицам Петрограда в своей генеральской форме с вензелями наследника и за все время не имел ни одного столкновения, не без презрения отзывался он об опасливых генералах и офицерах. Однако борьба с вензелями все же имела место, что отражалось на дисциплине в армии. В такой обстановке 8 марта Верховный главнокомандующий генерал М.В. Алексеев разрешил снять вензеля и аксельбанты. А 22 марта приказом военного ведомства 12-й Гренадерский Астраханский императора Александра III полк был переименован в 12-й Гренадерский Астраханский, вензельная шифровка на погонах заменялась литерой «А». Наконец, 4 апреля военный и морской министр А.И. Гучков отдал приказ № 181 по военному ведомству об удалении накладных вензелей Николая II с погон шефских частей и подразделений. В тот же день был отдан и приказ № 182 — об удалении вензелей бывшего императора с эфесов вновь производимого холодного оружия. В некоторых частях эти преобразования вызывали конфликты: офицеры, а порой и солдаты, не хотели отказываться от привычной традиционной формы своих полков[517].

Особенно болезненно воспринимали изменение своих погон учащиеся ряда военных учебных заведений, хотя именно они из-за своей формы становились порой объектом атак революционной толпы. Питомец элитарного Пажеского корпуса, отказавшийся снять вензель с погон, был даже сброшен в канал и утонул. Его соученик вспоминал: «Через неделю нам всем было велено снять с эполет золотую царскую монограмму „Н II“. Я как можно дольше уклонялся от выполнения этого распоряжения и не из какой-то особой верности Государю, а по эстетическим соображениям. Возможно, стоит добавить, что многие из мальчиков настолько отождествляли себя с монархией, что расставание с эполетами казалось им чуть ли не предательством»[518].

Погоны создавали возможность для небольших политических демонстраций самого разного толка: их обладатели «украшали» знаки принадлежности к вооруженным силам России, демонстрируя свои взгляды. Воспитанники Псковского кадетского корпуса демонстрировали верность монархии, продевая белые платки под погоны[519]. Некоторые же солдаты и даже офицеры украинского происхождения украшали свои знаки различия желто-голубыми лентами. И это происходило не только на территории малороссийских губерний. Начальник сухопутных войск, подчиненных командующему флотом Балтийского моря, инспектировавший артиллерийские позиции Свеаборгской крепости 5 и 7 августа, был поражен видом капитана, имевшего на левом погоне ленточку украинских национальных цветов. В своем приказе он специально отмечал этот случай как совершенно недопустимый[520]. В то же время многие военнослужащие «революционизировали» свои погоны — прикалывали к ним красные банты, обшивали красной материей (первое время многие офицеры с большим или меньшим успехом пытались бороться с этой революционной модой, распространявшейся среди их подчиненных). Даже чины московского жандармского дивизиона, приспосабливаясь к революционной действительности, обвязали вокруг своих погон огромные красные банты[521]. Некий же представитель революционного Кронштадта даже явился в штаб Балтийского флота, одетый в офицерскую тужурку с нашитыми на рукавах (сбоку, а не на плечах) адмиральскими золотыми погонами. Тем самым подчеркивался его высокий и, вместе с тем, протестный, революционный статус. Экзотический костюм инсургента дополняли треуголка и офицерская сабля[522].

Появлялись и новые образцы погон и других знаков различия, в которых использовалась революционная символика. Военнослужащие создававшихся в 1917 году ударных частей носили на рукаве черно-красный шеврон. В приказе Верховного главнокомандующего генерала А.А. Брусилова эта символика объяснялась так: «Красный… символ борьбы за свободу… черный… указание на нежелание жить, если погибнет Россия». Черно-красная тесьма нашивалась на белые погоны 1-го женского батальона. Погоны таких же цветов стали знаком различия солдат и офицеров Корниловского ударного отряда, а затем сочетание черного и красного цветов стало символом корниловцев в годы Гражданской войны[523]. Революционная символика повлияла на форму элитных частей российской армии, а затем и на форму Белого движения.