Борис Кагарлицкий – Периферийная империя: циклы русской истории (страница 90)

Но выбор в пользу экспорта одобряли далеко не все. Документы, находящиеся в Российском государственном архиве экономики, свидетельствуют, что в 1930 году некоторые хозяйственные работники доказывали, что экспорт продуктов питания необходимо сократить «в связи с продовольственными затруднениями нашей страны». Начальник управления Наркомата торговли Ф.Я. Рабинович даже обнародовал эту позицию публично на страницах «Экономики и жизни»[677]. Однако подобные взгляды были оценены как ошибочные.

Глобальный экономический кризис привёл к тому, что оборот мировой торговли сократился на две трети. Одновременно упали и цены. С точки зрения Сталина, это был исторический шанс. «У Советского государства появилась реальная возможность приобрести в необходимых размерах на мировом рынке машины, оборудование, металл. Было также очевидным, что новая возможность расширения импорта не может быть продолжительной»[678].

Американская ассоциация промышленных экспортёров (American Manufacturers Export Association) в это же время отмечает: «Имеются огромные запасы новых машин, которые из-за отсутствия рынков сбыта не могут быть проданы», а потому технику можно приобрести «значительно дешевле первоначальной цены»[679]. Точно так же можно было за бесценок скупить оборудование, которое было закуплено фирмами перед кризисом, а теперь оказалось излишним.

Впрочем, цены на оборудование падали неравномерно. Так строительное оборудование подешевело на 4–6%, но по некоторым типам машин снижение цен достигало 30%. Советские организации, импортировавшие технику, фиксируют, что цены на электрооборудование упали на 17.5%. А знаменитая немецкая фирма «Карл Цейс» стала брать за оптику на 10% и за измерительные приборы на 13% меньше, одновременно увеличив срок кредита[680].

И всё же отношения с поставщиками складывались достаточно драматично. Советские представители в Германии жаловались, что местные фирмы «просят заказов, но в то же время требуют более льготных для себя условий расчёта»[681]. С одной стороны, Советский Союз предъявлял растущий спрос на оборудование и металл, что было очень важно для западной промышленности в условиях кризиса. Но, с другой стороны, из-за нехватки валюты торговые представительства СССР пытались получать технику в кредит, что осложняло положение фирм-поставщиков, которые сами испытывали финансовые затруднения.

Цены на советский экспорт падали ещё быстрее, чем цены на импортированное оборудование. Выручка валюты от экспорта составила лишь 60.5% от намеченной пятилетним планом, в то время как по физическому объёму план был выполнен на 95%[682]. Уникальные «возможности» мирового кризиса обернулись чудовищными издержками. Это вынуждены признать и официальные советские источники. «Известно, что в период кризиса цены на сельскохозяйственные товары упали ниже, чем цены на изделия промышленности. Поэтому на экспорте в те годы Советское государство потеряло 1873 млн. руб., а на импорте сэкономило 772.6 млн. руб. Следовательно, в результате падения цен на мировом рынке наша страна потеряла 1100.4 млн. руб. в валюте»[683].

Чем дешевле было зерно, тем больше требовалось его вывозить. Главным импортёром советских товаров в тот период являлась Великобритания. Общий импорт из Советского Союза после начала депрессии, несмотря на снижение цен, вырос с 21.051.633 фунтов в 1927 году до 34.245.419 фунтов в 1930 году[684]. По данным советского торгового представительства в Лондоне, на долю СССР в 1930 году приходилось 13.3% ввозимой в страну пшеницы. А уже за первые 9 месяцев 1931 года доля СССР достигла 24.5%[685] [Общий импорт Великобритании из СССР в 1930 году составил, по советским данным, 34.245.419 фунтов (см. там же). Великобритания к тому времени была основным импортёром продукции из СССР. Советское представительство в Лондоне вело здесь очень тщательный мониторинг цен, что, возможно, связано и с «репрезентативностью» британского рынка с точки зрения мировой конъюнктуры]. Компенсировать снижение цен приходилось не только увеличением вывоза зерна (что вело к ещё большему падению цен), но и расширением номенклатуры экспортируемых товаров. Готовы были вывезти всё, что только можно продать, за любые деньги, в любом количестве. Кроме зерна вывозили: нефтепродукты, лесоматериалы, железную руду, лён, пеньку, паклю, асбест, марганец, драгоценности, кустарные изделия, ковры, спички, икру, сало, свежие и сушёные фрукты, овощи и т.д. Но цены снижались практически на все виды продукции. В отчёте «Союзпродэкспорта» за 1931 год говорилось, что состояние мировых цен по товарам, экспортируемым из СССР, можно изобразить «в виде кривой, беспрерывно падающей»[686].

Индекс оптовых цен в Британии упал с 177.9 в 1925 году до 129.3 в 1930 году и продолжал идти вниз, достигнув 101.6 в августе 1931 года. В США он снизился с 152.3 в 1925 году до 125.1 — в 1930-м, а в августе 1931 года составлял уже всего 100.4. В Германии падение было с 130.2 до 103.8, а к августу 1931 года индекс составил 101.351[687].

За период 1929–1930 годов масло подешевело на 39.76%, а в 1931 году — ещё на 11.9%[688]. Снижение цен в 1931 году было настолько значительным, что, несмотря на увеличение вывоза масла на 10%, общая стоимость вывезенного оказалась меньше, чем в предыдущий год, на 13%[689].

Яйца упали в цене на 44.27%, потом ещё на 10.4%. По нефтепродуктам снижение цен составляло в среднем 4–6%, а в 1931 году произошёл новый спад, уже на 10–15%. Асбест подешевел примерно на треть, затем ещё раз на треть. Тобольский лисий мех упал в цене на 38.67%, потом снова на 33%. Якутский горностай стоил в условиях депрессии на 58% дешевле, а к 1931 году потерял ещё 21% цены. Бухарские ковры упали на 8.93%, затем ещё на 17.5%[690].

Но даже резко подешевевшие товары не всегда можно было продать. Латвийская газета «Сегодня» сообщала в сентябре 1931 года: «Во всех европейских гаванях лежат огромные партии советского сырья и товаров, не находящих сбыта. Стоимость этого сырья оценивается в десятки миллионов долларов»[691].

Но всё же ничтожные цены, по которым государство приобретало продукцию у сельского хозяйства, позволяли получать прибыль за границей, несмотря на кризис. Даже если товар на мировом рынке часто приходилось продавать вообще в убыток, принципиального значения это уже не имело: нужна была наличная валюта.

Всё на продажу

«Цифры внешней торговли, — писал Троцкий в 1931 году, — всё больше становятся командующими цифрами по отношению к планам и темпам социалистического строительства»[692].

Между тем, СССР находился в этот момент на грани дефолта по внешним долгам, а пятилетний план — на грани провала. Рассматривая последствия глобального капиталистического кризиса, немецкая пресса в те дни писала, что советское коммунистическое правительство «в собственных своих интересах не может в настоящее время ощущать большой радости от растущего в других странах темпа затруднений, оно вовсе не заинтересовано увеличивать в этих странах внутриполитические противоречия»[693].

Страшным ударом по Советскому Союзу стало падение курса английского фунта в 1931 году. В фунтах традиционно устанавливались цены на российский экспорт — хлопок, лён, зерно, нефть. В фунтах хранились и советские активы за рубежом. Между тем большая часть оборудования приобреталась за немецкие марки и доллары. Как отмечала эмигрантская пресса, «к переведённым в Америку и Германию суммам в фунтах для оплаты срочных векселей придётся доплатить разницу примерно от 15 до 18 процентов»[694].

На Западе были убеждены, что без кредитов, взятых в Англии, США и Германии, «пятилетний план не мог бы даже быть начат»[695]. А кредитоспособность Советской России была под вопросом. В эмигрантских газетах в сентябре 1931 года писали, что советские торговые представительства вот-вот вынуждены будут «объявить мораторий по заграничным платежам»[696]. Советский золотой запас истощался, по оценкам иностранных газет, в России «оставалось всего на 50 или 70 миллионов рублей золота»[697]. В Москве к подобным заявлениям относились крайне болезненно, но драматизма ситуации не отрицали.

В Германии по договору 1926 года советские торговые представители могли использовать кредит в 300 млн. марок, из которого правительство Веймарской республики гарантировало 60%. В результате, отмечали в Москве, «мы имеем кредит не в 300 млн. марок, а только в 200 млн.»[698]. К началу Великой депрессии задолженность СССР по этому кредиту составляла 80 миллионов марок[699]. В 1930–1931 годах условия кредита постоянно ухудшались, а положение Советского Союза как должника становилось всё сложнее. В Москве признавали, что имела место задержка платежей, «ставшая хронической с начала 1930 года и являвшаяся предметом обсуждения в иностранной печати и в официальных переговорах с представителями правительства, широко использованная в антисоветской кампании»[700].

К 1932 году пассивное сальдо СССР в торговле с Германией составляло примерно 300 млн. марок, иными словами, оно было примерно равно номинальной сумме предоставленного стране кредита. Неудивительно, что немецкие финансисты нервничали. Однако официальные лица в Берлине старались поддерживать в деловых кругах оптимизм. Оценивая экономическое положение в СССР, представитель немецкого министерства иностранных дел писал: «Они сделают всё от них зависящее, чтобы выполнить свои обязательства, поскольку каждый неоплаченный вексель означал бы банкротство государства»[701].