Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 66)

Именно тут мы сталкиваемся с главным вызовом, никак не связанным ни с переосмыслением моральных оснований социализма, ни с готовностью левых к социальному экспериментаторству, ни с тем, насколько верно те или иные мыслители оценивают автономию различных сфер общественной жизни. Вызов этот состоит в социальном содержании практической деятельности, не только отражающей именно объективные интересы и потребности (как отдельных социальных групп и общества в целом), но и способствующей их консолидации на основе борьбы за эти интересы.

Социализм возник как обобщение коллективной практики рабочего движения. С изменением социологии труда подвергается разложению и первоначальная общность пролетариата, действительно основанная на его роли в индустриальном производстве, но в то же время классовые противоречия капитализма не только никуда не исчезают, они в известной степени даже обостряются. Именно это предопределило как кризис позитивной программы социалистического движения, так и многочисленные и по большей части неудачные попытки переформулирования его социальной базы и стратегии (как, например, социологически беспомощную, но очень ярко изложенную концепцию «множеств» у Майкла Хардта и Тони Негри).

Разумеется, неудачи наших предшественников были вызваны не только их ошибками, недостатком радикализма или непоследовательностью, точно так же, как наши вероятные будущие успехи тоже неверно будет приписывать исключительно нашей решимости и нашим достоинствам. Объективное соотношение сил создает возможность победы, либо, наоборот, делает достижение желаемого маловероятным. И все же ни одна историческая возможность не реализуется сама по себе. А потому периоды отступлений и неудач тоже имеют свою ценность — как время накопления и осмысления опыта, который окажется незаменим в момент наступления. От того, насколько данный опыт критически усвоен, во многом зависит то, в какой мере будут использованы открывающиеся возможности.

Кризис капитализма порождает острую общественную потребность в новой гегемонии. И дело тут не только в состоянии культуры или даже политики, а в том, что дезорганизация и хаос, превращающиеся в постоянных спутников неолиберализма в период его затянувшегося упадка, не могут быть преодолены на какой-либо иной основе.

Чарльз Торп определяет гегемонию через связь власти с доминирующими общественным порядком (Hegemony is power as order)[450]. Иными словами, способность правящего класса или альтернативной ему силы упорядочить и организовать общество как раз и обеспечивает стабильность существующего строя или возможность создать на смену ему что-то новое. В данном случае, однако, речь идет уже не о смене одного порядка другим, а о преодолении хаоса, о сохранении и восстановлении основ организованного социального бытия как такового.

По мнению Торпа, буржуазная система в историческом смысле пережила сама себя и, утратив способность развиваться, сохранила способность к стабильному воспроизводству нестабильности. «Капитал более не способен организовать общество: хуже того, господствующий класс к этому уже и не стремится. Глобализация свела на нет потребность капитала в организации общества вокруг национального государства, а буржуазия неспособна организовать общество на более высоком уровне»[451]. Теоретический ответ на вопрос о разрешении подобного противоречия дан много лет назад классическим марксизмом, увидевшем в рабочем классе не просто могильщика буржуазии, но и силу, способную сконструировать новый общественный порядок, отталкиваясь от своих интересов. Понятно, что в начале XXI века и структура, и состав, и интересы понимаемого в широком смысле рабочего класса радикально изменились. Однако проблема не только в этом. Проблема в том, как конвертировать потенциальные возможности новой гегемонии в политический ответ на кризис, в практическое социальное действие. Отступления и капитуляции рабочих организаций в конце XX века были отнюдь не только результатом предательства вождей, сектантства радикальных левых, оппортунизма социал-демократических лидеров и беспринципности коммунистических партийных или профсоюзных аппаратчиков. Вернее, тот факт, что именно такие люди и политические тенденции доминировали на левой сцене, сам по себе является следствием более общего и более глубокого противоречия между глобальными возможностями и конкретными — здесь и сейчас — слабостями. «Латентная сила рабочего класса как глобального коллектива, — размышляет Торп, — растет в прямой пропорции с его не менее реальной беспомощностью и отчаянием, когда рабочие обнаруживают себя совершенно беззащитными, поскольку их прежние организации на национальном уровне фактически перешли на противоположную сторону и выполняют волю глобального капитала»[452].

Противоречие, отмеченное Торпом, особенно драматично именно потому, что, нравится нам это или нет, несмотря на глобализацию капитализма, политическая жизнь развивается в рамках обществ, отнюдь не ставших глобальными и сохраняющими в значительной мере свою национальную ограниченность, не говоря уже о соответствующих политических институтах. Удастся ли организовать общественные силы на глобальном уровне и мобилизовать накопленный потенциал преобразований? Это остается открытым вопросом, поскольку общество и политические процессы по-прежнему оформлены именно в рамках национального государства. И ни в каких других рамках их непосредственная мобилизация произойти не может.

Таким образом, глобальный кризис все равно развивается как сумма разворачивающихся параллельно и взаимозависимо, но все же локальных, национальных кризисов, а глобальная альтернатива может сложиться лишь как совокупный результат этих процессов и как кумулятивный эффект ряда побед, каждая из которых сама по себе является локальной и ограниченной. В этом смысле любое современное революционное действие является по определению недостаточным, но никаким иным быть оно не может.

По сути дела, реальность капиталистического кризиса 20-х годов XXI века возвращает нас к проблеме перманентной революции, к стратегическим вопросам, которые так и не смогли разрешить социалисты и коммунисты сто лет назад. Начинаясь в одной части планеты, процесс преобразований достигает завершенности или оформленности лишь тогда, когда революционная волна начинает охватывать другие страны мира. И революционная волна начала XX века в самом деле изменила мир, но произошло это все же не так, как ожидали революционеры. Ранние социалистические революции прошлого столетия в этом смысле обречены были на неудачу, так же как и первые европейские попытки утвердить принципы демократии и прав человека в обществе, еще только осваивавшем возможности буржуазной экономики. Смысл революций XX века состоял в том, чтобы поставить задачи, уже назревшие в плане исторической перспективы, но еще не разрешимые на уровне технологических и культурных возможностей. В первой половине XX века политическая зрелость рабочего класса в значительной мере опередила созревание производительных сил и коммуникативных возможностей, необходимых для социалистического преобразования. Сегодня ситуация, по сути дела, зеркальная. Главная беда на левом фланге — дефицит политики.

Эти вопросы, увы, не может разрешить никакая теоретическая книга, даже самая хорошая. Они стоят именно как практические, и задача мыслителей состоит в том, чтобы честно говорить о них, одновременно переключая внимание на новую конструктивную политическую практику, потребность в которой уже более или менее осознана. Насколько и как она будет удовлетворена, покажет будущее. Но пока мы лишь можем констатировать, что нарастающие масштабы кризиса, с которым сталкивается неолиберальная модель капитализма, являются основанием не только для многочисленных опасений, но и для надежды.

Наблюдая, как развитие капитализма закономерно создает условия и предпосылки для социалистического переворота, Маркс и Энгельс видели задачу теории в том, чтобы честно и непредвзято осмыслить не только эти предпосылки, но и то, что происходит в процессе общественных изменений с самими трудящимися массами: «Исследовать исторические условия, а вместе с тем и саму природу этого переворота и таким образом выяснить ныне угнетенному классу, призванному совершить этот подвиг, условия и природу его собственного дела — такова задача научного социализма, являющегося теоретическим выражением пролетарского движения»[453].

С тех пор два столетия классовой борьбы, реформ, революций, реставраций позволили не только накопить огромный исторический опыт, но и осознать собственные противоречия социалистического движения, противоречия, жертвами которых то и дело становились самые, на первый взгляд, успешные политические силы левого фланга.

Таким образом, самокритика левого движения становится важнейшей практической задачей для всех тех, кто серьезно относится к перспективе борьбы за общественные изменения, выводящие нас за рамки неолиберального капитализма, да и капитализма вообще. Научность социалистической теории, на которую Маркс возлагал столь большие надежды, определяется именно способностью самих социалистов честно и беспристрастно взглянуть на себя и на плоды своей деятельности, но не для того, чтобы опустить руки и каяться, а для того, чтобы, учитывая опыт прежних неудач, сформулировать радикальные ответы на текущие вопросы.