Борис Илизаров – Сталин, Иван Грозный и другие (страница 8)

Очень серьезная и во многом справедливая критика, но причем здесь Мишле и при чем здесь Карамзин? Только по двум обстоятельствам, резко отличавшим все то, что и как писали коллеги-историки Виппера и он сам до этой скандальной книги. Первое – язык и интонация, которые, вне зависимости от национальной или партийной принадлежности читателя, полностью поглощали сознание и помимо воли погружали его на заданную глубину времени. Конечно, Покровский имел в виду совсем другое: архаичный, по его мнению, стиль и мышление историка. На самом же деле Мишле, Карамзин и Виппер, описывая прошлое, размышляли о настоящем, при этом каждый имел свое особенное видение прошлого из своего настоящего. Не кто иной, как сам Покровский, вскоре доведет идею исторической модернизации до примитивной пропагандистской формулы, заявив, что наука истории – «это политика, опрокинутая в прошлое». В одном Покровский был абсолютно прав: Карамзин действительно определяющим в истории видел личностное, а не экономическое или классовое начало, и именно об этом спустя столетие неожиданно заговорил и Виппер. До этой книги он, как и большинство коллег, был склонен рассматривать человеческую историю в социологическом ключе – как игру многочисленных, неуправляемых и скрытых сил. По его собственному признанию, историк пережил идейный кризис под влиянием октябрьских событий 1917 г., когда небольшая группа малоизвестных людей овладела «колоссальным государством», стала «властью над громадной массой» и перестраивает теперь «всю культурную и социальную жизнь сверху донизу. Согласно… своей идейной системе, своей абстракции, своей утопии земного рая»[38]. Историк увидел, как «личности», (т. е. большевики) прямо в его присутствии делают историю. Вот тогда-то в глазах Виппера и под его пером Иван Грозный превратился в исполинскую историческую фигуру мирового масштаба.

В отличие от Покровского иное мнение о сочинении Р.Ю. Виппера высказал академик С.Ф. Платонов. Всего лишь через год после выхода книги Виппера, т. е. в 1923 г., Платонов издал своего «Ивана Грозного», первую из трех книг, посвященных предыстории и истории Смутного времени XVI–XVII вв. Предисловие к этой монографии он начал с похвал в адрес коллеги, а закончил его следующим пассажем: «Он (Иван IV. – Б.И.) – крупная политическая фигура. Именно это впечатление вырастает в каждом, кто знакомится с новыми исследованиями по истории русского XVI в. во всей их совокупности. С таким именно впечатлением приступил к своему труду об Иване Грозном и последний его историк профессор Р.Ю. Виппер. Но, воспользовавшись всем тем, что дала ему новая русская историография, он со своей стороны внес и нечто свое. Он дал в начале своего труда общую характеристику «XVI в.» как поворотного момента в вековой борьбе «кочевой Азии» и «европейцев», момента, когда успех в мировой борьбе стал переходить на сторону последних. С той всемирно-исторической точки зрения профессор Виппер представил оценку как московской политики XVI в., так, в частности, и самого Грозного… Книгу профессора Виппера можно назвать не только апологией Грозного, но его апофеозом. Выведенный из рамок национальной истории на всемирную арену, Грозный показался и на ней весьма крупным деятелем»[39].

Так вот, оказывается, в чем дело! Виппер под прикрытием апологии Грозного провел идею о всемирной борьбе двух начал, двух всемирно-исторических стихий: кочевой Азии и оседлой Европы. Апология Грозного была на самом деле апологией России, как аванпоста Европы. Ничего большего в изучение эпохи и личности Грозного Виппер не внес своей новой книгой. Так, во всяком случае, начинаешь думать, когда внимательно прочитаешь Платонова. И действительно, за исключением нескольких воспоминаний второстепенных очевидцев Ливонской войны, Виппер не ввел ни одного нового источника или факта. Как обычно, он пересказал своим страстно-приподнятым словом то, что почерпнул у других авторов, не удосуживаясь сделать хотя бы минимум ссылок на первоисточники. Для меня очевидно, Виппер рассматривал свою книгу как публицистический, точнее, как политический памфлет, а не в качестве фундаментального научного исследования.

Первая мировая война и идущая ей встык Гражданская война закончились для России подписанием унизительного мирного договора с неожиданно возродившейся Польшей[40]. (Отметим в скобках, что одним из главных участников и виновников поражения в польско-советской кампании был И.В. Сталин.) Россия, которая рассматривалась Виппером в качестве восточного форпоста европейской цивилизации, была разгромлена и после очередного «Смутного времени» (Гражданской войны) сжалась (на Западе!) до границ первой половины XVI в. Прибалтийские государства, Финляндия и независимая Польша вновь образовали широкий кордон, отделявший Россию от Европы, менявший, по мнению историка, соотношение геополитических сил в сторону Азии. Большевизм с его уравнительным интернационализмом и коммунизмом, общей антиевропейской (антиколониальной и антиимпериалистической) направленностью рассматривался Виппером как возвышение «азиатского», коллективистского над «европейским» и индивидуалистским. Более откровенно эти идеи он выскажет позже, оказавшись в эмиграции, а пока в «Иване Грозном» историк в нескольких строчках развернул потрясающую воображение панораму всемирно-исторической борьбы «Востока» и «Запада», Азии и Европы:

«С той поры как татары разгромили Суздальскую и Киевскую Русь (1237–1239), а франко-итальянские крестоносцы потеряли Иерусалим (1244), Азия не переставала высылать новые и новые массы кочевников на Европу. Никогда разбойничьи народы так не давили на промышленные и земледельческие страны Запада, как в конце XV и начале XVI в., когда пал христианский Константинополь, когда турецкие и татарские наездники подступили к Вене и Москве. Никогда в такой мере религия не служила знаком культурного разделения: в то время как среди кочевников от Сибири до Атлантического океана, от Оки и Дуная до Индийских вод безраздельно царила вера Мохаммеда, христианство было задвинуто в тесный северо-западный угол Европы, сохраняя лишь слабые остатки наследства античного мира… Шестнадцатый век – время крупных открытий, необыкновенного расцвета европейской промышленности, начало нового расширения Европы»[41].

А время самого историка, начало ХХ в., это время очередного «сжатия» Европы и первых признаков обратного хода Азии. Виппер был крайним россие- и европоцентристом, который в гибельных неудачах родины увидел признаки упадка западной цивилизации вообще. Аналогии с современной жизнью, которые он и раньше постоянно искал и легко находил в древнем и средневековом мире, сами собой привели его к сопоставлению XVI в. и его Смутного времени, с началом ХХ в., с мировой и Гражданской войнами, иностранной интервенцией, разрухой. Но XVI в. знаменовал начало подъема «имперского» российского и общеевропейского цикла, а первые десятилетия ХХ в., напротив, очередной упадок России и новый «закат Европы». В России среди главных действующих лиц – носителей всемирно исторической «европейской» миссии XVI в. сами собой выделялись (так думал историк) былинные фигуры Ивана III и, в особенности, Ивана IV, попытавшегося «прорубиться» в Европу.

Начиная с Карамзина в научной и литературной традиции, в общественном сознании главное внимание уделялось внутренней политике Ивана Грозного, которая после периода плодотворных реформ Избранной рады и завоеваний на Востоке татарских ханств сменилась периодом опричнины, многочисленных изуверских казней и хаотичных гонений. Не менее сложно обстояло дело с внешней политикой. В результате многолетней Ливонской войны Россия потерпела поражение, потеряла все завоевания на Западе, а вскоре, после смерти Грозного, началась польско-шведская интервенция и многолетняя гражданская война. Однако надо напомнить, что еще С. Соловьев, а затем и С. Платонов нашли кое-что положительное в опричнине («оригинальный» способ централизации, например) и в агрессивном стремлении царя на Запад, как способе приобщения к передовой культуре и цивилизации.

У меня давно возникали вопросы к сторонникам странных методов «приобщения» к европейской культуре и иным достижениям цивилизованных народов. Если великий поэт Александр Сергеевич Пушкин мог себе позволить написать, что Петр I, одержав победу под Полтавой, поднял кубок за своих европейских «учителей» (надо думать, в боевом искусстве, что верно), то в каком смысле надо понимать его же слова о том, что Петр войнами «прорубил окно в Европу»? Чтобы «пировать на просторе»? Но географического простора и «пиров» у нас, слава Богу, и тогда хватало. Этот образ вошел в учебники истории для детей и взрослых. Войнами мы силой вторгались в европейскую жизнь, как и они в нашу. Этим же занимались все приграничные Европе государства, такие, например, как Турция в период расцвета. Но почему-то никто из наших историков не говорит о том, что и Турция «рубила» по необходимости цивилизационное «окно» или вышибала «дверь» в Европу, когда она прямиком ломилась через греческие, югославянские или австро-венгерские земли? Агрессия скорее препятствует, чем способствует глубоким реформам и плодотворным заимствованиям страны-агрессора. Примером чему служит, в частности, история царствования Петра I, который после победы над шведами резко притормозил реформаторскую деятельность и внес произвол и хаос в наследственные и иные дела, потрясшие Россию в XVIII в. Еще в большей степени это относится к царствованию Ивана Грозного, когда победное начало Ливонской войны совпало с окончательным разгромом Избранной рады и ее реформами, что предрекло сумасшествия опричнины и первой масштабной Гражданской войны в России.