Вот, у меня есть близкая моему сердцу музыка, о которой я могу говорить. Есть студенты, которым интересна она и мои разговоры о ней – или, может быть, просто интересна я сама как диковинный зверь из далёкой страны, где живут Vladimir Putin, matryoshkas и babúshkas. Беда только в том, что все эти годы я не прикасалась к этой музыке, убрала её на дальнюю высокую полку своей души как очень дорогой и хрупкий бабушкин сервиз, в который ты боишься наливать горячий чай повседневности. Мне почти больно было думать о том, что сервиз нужно снять с полки и выставить на всеобщее обозрение.
Может быть, отказаться от курса, отключить телефон?
Нет, дурно. И потому дурно, что непорядочно: я уже пообещала. И потому ещё дурно, что с этим курсом у меня есть надежда остаться, а без него дорога одна – возвращаться в Россию. Никаких типичных страхов и буйных кошмарных фантазий политэмигранта в моей голове нет, мне не страшно возвращаться. Но кроме того, что меня никто и ничто не ждёт, Россию я сама… предала своим отъездом? Возможно, я также невольно своим отъездом предала человека, которому была нужна больше всего, и… нет, не надо об этом думать. А ещё такой отказ будет поражением, сложением оружия, признанием того, что три года своей жизни я была просто довеском к очаровательному шалопаю, а перестав быть чужим довеском, сама оказалась ни на что не годна и ни к чему не способна. И последнее: вещи ведь делаются для того, чтобы пользоваться ими. Чашки – для того, чтобы из них пить, песни – для того, чтобы их слушали, храмы – для того, чтобы в них молились. Пусть бьются чашки, пусть критикуются и подвергаются насмешке песни, пусть оскверняются храмы – такова жизнь. Если бы их не было, было бы ещё печальней.
Встряхнувшись, я раздобыла в рюкзаке устройство, среднее между планшетом и нетбуком, села за кухонный столик, установила подключение к локальной беспроводной сети (пароль welcometocamden висел на доске объявлений в коридоре на первом этаже) и за два часа с небольшим разыскала в Сети около двадцати песен. Перебросила их через bluetooth-соединение с планшета на телефон. Вернулась в кресло с телефоном и наушниками. Что звучало тогда самым первым одиннадцать лет назад, когда я сидела в очень похожем кресле? Майя Кристалинская? Пусть будет Майя Кристалинская.
Постарею, побелею, как земля зимой.
Я тобой переболею, ненаглядный мой.
Я тобой перетоскую, переворошу,
По тебе перетолкую, что в себе ношу.
До небес и бездн достану, время торопя,
И совсем твоею стану – только без тебя.
Мой товарищ стародавний, суд мой и судьба,
Я тобой перестрадаю, чтоб найти себя.
Я узнаю цену раю, ад вкусив в раю,
Я тобой переиграю молодость свою.
Переходы, перегрузки, долгий путь домой…
Вспоминай меня без грусти, ненаглядный мой.
Осторожно, как вчера бокал, я вынула из ушей наушники. Разжала руку, позволив им упасть на пол. Что же это такое, за что мне это? Второй раз за два дня. Всего только второй раз за три года. Почему раньше в Британии я никогда не плакала? Из гордости своей? Или потому, что в отношениях с Эриком была сильной стороной, а мужчины не плачут? Или здесь просто нет ничего, о чём я могла бы плакать?
«Постарею, побелею» – ну да, куда же я денусь. «Перетоскую, переворошу» – а как же, уже ведь тоскую, уже ворошу, может быть, все эти годы тосковала и ворошила. Даже осторожно мечтала: что, если? И детки были бы красивые. Не будет теперь никаких деток. «По тебе перетолкую, что в себе ношу» – конечно, по тебе, по кому же ещё, не по Эрику ведь я буду это толковать. «Только без тебя» – и это сбылось. Со вчерашнего дня и навеки, аминь. Как здесь каждое слово про меня, какой это ужас… Как хорошо, что меня никто не видит, мои будущие студенты особенно… Тихо. Тихо. Уймись…
Я не буду включать анализ этой песни в планирование курса. Все остальные – пожалуйста. Эту – нет. Ах, да: прямо сейчас я встану с этого кресла. Умоюсь. Сделаю несколько упражнений из yoga for beginners.10 Приму душ. Выйду из номера и пойду гулять по Лондону, пока не стемнело. (И то ведь: была здесь раза четыре в жизни, так и сидела всё время в своём ливерпульском захолустье.) До центра дойду пешком. Заскочу в Poundland, куплю резинку для волос и новые стельки. Забреду в Британский музей или в Национальную галерею, поброжу по залам часа два. Выпью чашку кофе в Pret a Manger, послушаю уличных музыкантов на Трафальгарской площади. Поглазею на Парламент и Колесо обозрения. Куплю магнитик с красной телефонной будкой в сувенирной лавке. Неспешно вернусь домой на автобусе. Поваляюсь в постели, ни о чём не думая, не вспоминая, не жалея. И добросовестно сяду писать конспект первого занятия.
Глава 1
[Cноска через несколько страниц.]
Dear young ladies, dear young gentlemen, dear other, I am very happy to see you. My name is Alice Florensky. I am your visiting professor for the Russian Non-Classical Music of the Late Twentieth Century. I will give you nine or ten lectures, each followed by a group discussion. My choice of the songs we will be talking about will be explained somewhat later; for now, you can rest assured that all of the songs we shall deal with definitely deserve your attention.
I am still hesitant about your assessment: I believe the course will result in a test. This is an optional course, though; it is therefore highly likely that you will just have an (oral?) fail or pass exam, or given no assessment at all. Your activity in our discussions may be taken into account in your final assessment. All these issues are still to be cleared. I promise to clear them as soon as possible and to give you more precise information next time.
This opening lecture is devoted to Igor Sarukhanov, a Russian rock musician, composer, and artist of Armenian descent, born in 1956. We shall begin with some core terms, though: with defining these terms or, rather, with un-defining them; I mean, with questioning their validity in the context of our course.
The fact that ‘anything,’ any cultural or pseudo-cultural phenomenon—including obscenities even – is worth an academic discussion, has now become general knowledge. (I will avoid songs containing obscenities as conscientiously as I can; sorry about those of you who were anticipating them.) To put it in simpler terms, if coprophagy can be defined academically or even given a series of lectures about, so of course can pop culture. Anyone who teaches arts and humanities has to plainly accept the fact that the academic knowledge of today progressively detaches itself from any moral responsibility for what it describes. Speculations on why it is happening would lead us far beyond our subject, so let us probably drop them altogether.
All this having been said, it still remains unclear how far we can rely on those very terms—‘folk music,’ ‘rock music,’ ‘pop music,’ ‘bard music,’ ‘military music,’ or even ‘symphonic music’—when talking about the Russian music of the late twentieth century. On the one hand, most of the Russian songs that we shall look into can be categorised in those terms. It is more or less obvious, for instance, that, whereas describing Victor Tsoi as a successful rock star of the 90es, we would hardly apply this definition to, say, Valery Obodzinsky. (Victor Tsoi was more than just that, to note in parenthesis: over the years after his death, his figure has acquired a sort of cult status.) And yet, there is a certain line up to which all those terms, when applied to the Russian music of the period, are still workable. Beyond this line, these definitions become bereft of any practical sense: they simply ‘fall into water’ of fruitless terminological speculations and drown there.
Let me give you three examples. Here is Nikolay Rastorguyev, performing a romance song, or just a ‘romance’—I am positive that you are familiar with the term. The Oxford Dictionary of Music states that a romance ‘generally … implies a specially personal or tender quality.’ The romance in question is, indeed, a delicate love song with a gentle melody, its text being a fine specimen of the Russian poetry of the early twentieth century and written by Nikolay Gumilyov, an influential Russian poet, literary critic, and traveller who was arrested and executed by the secret Soviet police in 1921. And yet, Nikolay Rastorguyev is very far from being a typical romance singer. He is, in fact, the frontman of Lyube, a well-known Russian rock band. I would further say that Lyube is a patriotic rock band, and that it also is Vladimir Putin’s favourite musical collective, to make it even more complicated. All things considered, do we deal with a romance or a rock song in this particular case?
Here is ‘In a Frontline Forest,’ a very exemplary Soviet military song of WWII, ‘official propagandistic crap,’ as some of you would perhaps want to define it. (Spoiler: it is not.) Will you now admit that it in no way resembles a military march? The song is said to be very popular among common Soviet soldiers who also composed its alternative lyrics, thus creating a folk song in the truest sense of this definition. So which one of the two categories, being ‘military songs’ and ‘folk songs,’ does ‘In a Frontline Forest’ fall into?
