Борис Гречин – Голоса (страница 57)
Давайте-ка я лучше «исповедуюсь» Вам! При случае. Ставлю слово в кавычки: и так уж мы нагрешили против канонов, и ещё нагрешим, зачем усугублять. Вас это не очень покоробит? Если покоробит — не нужно. Невелика я птица, и что это за мода в нашем времени — расчёсывать свои душевные болячки, изучать их под микроскопом, да ещё и других заставлять глядеть в этот микроскоп. Я и сама не решила, хочу ли и нужна ли мне исповедь, в кавычках или без. Не такая уж я, в конце концов, большая грешница, чтобы меня из-за всего этого не допускать до причастия. (Правду сказать, в этом году причащалась нерегулярно. Стыжусь…)
А если — большая, то у любой подданной должно быть право, минуя всех, прибегать к своему Царю, иначе что это за христианское княжество? И Вы мне сами дали это право! О, я знаю, что писали-то Вы просто от имени последнего Государя, ещё до Вашего коронования, поэтому не могу всерьёз пользоваться этим разрешением… Или могу? Вопрос, конечно, пустячный, но ответ на него меня волнует.
Наверное, в актёрстве есть какой-то небольшой грех, но уж явно меньший, чем в том, чтобы основать новую Церковь, даже на две недели. Поэтому подписываюсь -
Мы немного помолчали.
— И это ещё Настя, ваша аспирантка, про вас говорила, что вы на две копейки даёте сдачу в сорок рублей, — пробормотал автор.
— Какое точное замечание! — согласился Могилёв. — Действительно, всякому стала бы заметна эта непропорциональность между моим вопросом и её ответом, эта, можно сказать, обескураживающая тяжеловесность её письма. Но с тяжеловесностью такого рода в студентах — да что там, в людях вообще — радостно встречаться, хотя бы потому, что наше время грешит противоположным. Представьте же себе государство, в лучшие времена которого не один человек и не два, а, пожалуй, половина «сильных мира сего» обладала той же степенью серьёзности, сосредоточенности, совестливости! Я имею в виду Российскую Империю, конечно. Кто знает, — оговорился он, — возможно, я и не прав, может быть, творю в своём уме идеальный образ, опираясь только на сохранившиеся воспоминания и документы. И это тоже понятно: сберегается ведь всегда самое лучшее, то есть самое вдумчивое, самое глубокое, а мусор злобы дня разлетается по ветру… Ответить я не успел: пора было собираться да выходить из дому. Я условился встретиться со своими студентами в десять утра в посёлке Зимний перед входом в новый торговый центр.
Группа ко времени моего появления уже вся была в сборе — кроме, правда, моей аспирантки — и весело приветствовала своего «царя», а я с огорчением приметил, что никто из студентов не взял складного стула, и озвучил это огорчение:
«Ребятки, то есть, виноват, уважаемые юные коллеги: на чём же вы будете сидеть? Разве только на полу, по-турецки…»
«Ничего подобного! — заявила мне Ада. — Мы что, турки? Сейчас все идут в магазин и покупают себе каждый по табурету. Одного вас и ждали!»
Я запротестовал против этой расточительности — но выяснил, что нахожусь в абсолютном меньшинстве. Итак, эти мальчики и девочки — молодые мужчины и женщины, простите — действительно направились в мебельный отдел и после протянулись мимо кассы длинным выводком. Одиннадцати одинаковых табуретов не нашлось, и мои «подданные» купили разномастые: кто — пластиковые, из разряда уличной мебели, кто — с лёгкими алюминиевыми ножками. Марк, единственный, вместо обычного табурета о трёх или четырёх ногах выбрал себе небольшой складной стул, вроде тех, которые используют для рыбалки. Это стало предметом шуточек: Тэд, например, предложил ему не останавливаться на пути миниатюризации, а сразу взять уж детский стульчик, высотой тридцать сантиметров от полу. Он даже принёс Марку два на выбор: один четырёхцветный, пластмассовый, складывающийся до таких размеров, что его можно было убрать в дамскую сумочку, и второй — лакированный деревянный, с росписью под хохлому, из тех, что можно найти почти в любом детском саду.
«Я тебе, Эдичка, сейчас их оба о голову разобью», — ласково пообещал ему наш белорус, и вопрос дальнейшего уменьшения размеров был снят.
Уже отабуреченные, мы прошли гурьбой через посёлок и вступили в берёзовую рощу, растянувшись вереницей по узкой тропинке.
— затянул Тэд Гагарин характерным высоким голосом Клары Румяновой, озвучившей, наверное, половину героев советских мультфильмов, в том числе и Элли из «Элли в Волшебной стране». Я и понятия не имел, что мои студенты знакомы с советской мультипликацией, которая уже успела стать частью истории. Конечно, знать эту глуповатую песенку мог он один. Но нет, кто-то, кажется, Лина, подхватывала за ним тем же комическим несколько гнусавым голоском:
«С картошкою!» — буркнул Марк, которому приходилось тяжелей всех: он приехал в Зимний на своём мотоцикле, а в берёзовой роще ему пришлось спешиться и катить тяжёлый агрегат рядом с собой. Да ещё и Лина, шедшая рядом, поддразнивала его тем, что просила усадить её на сиденье, а то и покушалась запрыгнуть на него без спросу.
«Маркуша, а Маркуша? — не унималась Лина. — Давай твой драндулет станет конём, а я буду леди Годивой?» Замечу как бы на полях: про леди Годиву им я же и рассказал на своих лекциях, сравнивая мировоззрение русского и западноевропейского средневековья.
«Да ты и так уж разделась дальше некуда», — ворчал Кошт.
«Мудрый Гудвин, — это видимо, ваш покорный слуга, — заметил я через плечо Борису, который шёл почти рядом. — Увы, у меня нет способностей исполнять желания…»
«Вам, государь, и не следует заниматься дешёвыми фокусами вроде вытаскивания кроликов из шляпы! — возразил мне Герш-Шульгин. — А вот если вы сумеете из шляпы коллективного атеизма, помноженного на юношеское равнодушие к вопросам веры, вытащить и на пустом месте учредить Церковь, о чём я слышал краем уха, — вот это будет, конечно, чудом!»
«От кого это вы успели услышать, Василь-Виталич?» — поразился я.
«От вдовы вашего дяди, а та — от Матильды Феликсовны! Или всё останется пустыми разговорами, ваше величество?»
«С каждой минутой моя готовность покуситься на нечто столь дерзновенное тает на глазах, — пришлось признаться мне. — Цветы ночных фантазий вянут при свете дня…»
«Значит, не надо откладывать! — темпераментно воскликнул Герш. — Придётся мне сегодня стать повивальной бабкой истории!»
Забежав вперёд меня, он стал на тропинке лицом к нам всем и поднял вверх руки, как бы приглашая нас остановиться.
«Прошу внимания! — воскликнул он. — Прямо сейчас мы должны решить вопрос, важный для каждого! Где? Да вот здесь и решим: садитесь кругом, дамы и господа, садитесь! Не убудет от вас, и табуретам ничего не сделается, ни пластик, ни алюминий не ржавеют! Государь считает дело исключительно значимым и не терпящим отлагательства! Послушайте же вашего царя, которого сами избрали!»
— Мы как раз дошли до места, которое с некоторой натяжкой можно было назвать поляной: тропинка там пересекала заброшенную грунтовую дорогу, — рассказывал Андрей Михайлович. — Участники группы, недоумённо переглянувшись, действительно начали рассаживаться, поглядев на Лизу, которая первая решительно поставила табурет на землю (я, правда, оказался вторым).
Марк присел не на свой миниатюрный рыбацкий стульчик, а на сиденье мотоцикла, при этом что-то буркнув про еврейское самоуправство.
«Александр Иваныч, я такой же еврей, как вы китаец!» — тут же заявил «Шульгин».
«А если мы вообразим на секунду, что я здесь не Александр Иваныч, а Марк Аркадьевич?» — возразил ему Кошт, назвавшись своим настоящим, то есть паспортным именем и отчеством.
«Тогда терпите, батенька, терпите! Уже сколько лет терпели жидовское засилье, и ещё потерпите… — парировал Герш под сдержанный смех остальных. — Вы, знаете, тоже не чистокровный русак! Дамы и господа! — обращаясь ко всем. — Государь желает вынести на земский собор вопрос установления Церкви! Да, Церковь, почти любая, имеет изъяны, главный из которых — узкомыслие, как об этом писал мой… собственно, я и писал! А всё-таки без неё — ещё хуже. Ваше величество, вам слово!»
Эта передача эстафетной палочки в мои руки не то чтобы оказалась вовсе неожиданной, но слегка выбила меня из колеи. Приходилось, однако, говорить. Я, спотыкаясь, как мог объяснил, что вчера совершил по отношению к одному из членов лаборатории некоторую бестактность, правда, возможно, совсем пустяковую — ну, или не пустяковую, как знать, и не бестактность, а настоящий проступок, — и что собирался исповедоваться в нём Алёше в его качестве «безымянного священника» нашего проекта, когда выяснил, что Алёша настоящим священником себя не считает и настоящей исповеди принять не хочет, а «притворную» не находит полезной, но при этом готов быть возведённым в сан через установление нашим коллективом «Церкви кающихся».
«Я ничего не понимаю! — тут же заявила Ада, не дав мне и договорить. — Если эта бестактность в отношении кого-то здесь, так извинитесь перед этим человеком, и дело с концом! И, между прочим, совсем не обязательно делать это публично…»
«Золотые слова! — весомо заметил Штейнбреннер. — Элемент шоу в нашей работе заходит уже слишком далеко…»