Борис Гречин – Голоса (страница 46)
Как тяжка служба исповедника! И не только настоящего, канонически безукоризненного, но даже вот такого, как я, «исповедника понарошку»! Не поискать ли и мне духовника в свою очередь? В общем, [g]reat fleas have little fleas upon their back to bite «em // And little fleas have lesser fleas, and so ad infinitum,[58] как писал об этом британский математик и логик Август де Морган. Прекрасная картина мира, не так ли?
Что ответить Марте на её исключительно хрупкое, тонкое послание, я тогда не придумал. Да, возможно, и не следует на такие послания ничего отвечать…
Вечером мне позвонила староста сто сорок первой группы и рассказала подробности walkout» a — их я, впрочем, уже знал от Насти. Я попробовал убедить девушку в том, что её усилия были несколько излишними, что где-то она, пожалуй, хватила через край.
«Кто знает! — упрямо возразила она мне. — Жизнь так устроена, что кто показывает зубы, того и не трогают».
«Уже второй или третий раз слышу сегодня про зубы и необходимость их оскаливать, — признался я ей. — Словно мы в зверинце или в джунглях… А между тем, Ада, даже в политической борьбе нужно всё-таки придерживаться некоего кодекса чести! Зачем, к примеру, вы вслух перед всеми рассуждали про «небритого любителя девочек»? Разве это красиво?»
«Затем, Андрей Михайлович, что это с высокой вероятностью правда! — парировала она. — А что до «некрасиво», так, извините, не я начала! Или, скажете, всё клевета?»
«Да нет, — вздохнул я. И, не подумав, ещё под впечатлением от письма «маленькой К.», ляпнул: — Похоже, всё подтверждается…»
«Да?! — так и встрепенулся наш «Керенский». — Кем подтверждается?!»
«Я, э-э-э… не имею права говорить», — нашёлся я с трудом.
«Но ваша информация — достоверная?» — принялась она допытываться.
«Достоверней не бывает».
«Вот видите… А что именно тогда случилось?»
«Ещё бы я, милая моя, спрашивал Марту о том, что именно тогда случилось! — пришлось мне возмутиться. — Кажется, ничего особенного…»
«Так она вам сама рассказала? — подивилась Ада. — Ну дела… Хорошо, обсудим всё завтра!»
Также девушка сообщила мне, что заподозрила было Штейнбреннера в пособничестве Бугорину, но откровенный разговор с Альфредом развеял её подозрения полностью или почти полностью. Сам же «подозреваемый» успел за это время найти для нашей лаборатории помещение в Доме российско-немецкой дружбы: «агент» едва ли стал бы так стараться. Правда, предварительно согласован только один день, а именно завтрашний. Лекция Альфреда, посвящённая его персонажу, начинается завтра в десять утра, и она, староста, уже успела предупредить всех участников группы, кроме Анастасии Николаевны, за неимением её контактов. Мне будет несложно передать это всё «царице»?
«Передам, — пообещал я и, грустно, усмехнувшись, добавил: — Правда, с «государыней» мы сегодня, похоже, поссорились…»
«Из-за Марты?» — вдруг спросила Ада.
«Почему из-за Марты?» — поразился я.
«Так, просто, — пояснила собеседница. — Ведь вы с нашей «Матильдой» общаетесь уже о таких, кхм, небанальных вещах, вот я и провела между двумя точками прямую линию. Извините, не моё дело. До завтра!»
О том, что написать Насте, верней, как это написать, я думал долго, и наконец вымучил из себя только следующую жалкую записочку.
Анастасия Николаевна, здравствуйте! На всякий случай хочу Вам сообщить, что работа лаборатории продолжится завтра с 10 утра в Доме российско-немецкой дружбы по адресу <… > Разумеется, имея другие обязанности, Вы можете сами определить меру своего участия в проекте. С уважением, Могилёв.
Ответ поступил примерно через полчаса и состоял из одного вопросительного предложения.
Чем я заслужила этот исключительно холодный тон?
Мне снова пришлось подумать, прежде чем я сумел составить что-то вроде следующего.
Боюсь, что не могу позволить себе более тёплый. Вы, похоже, за что-то сердитесь на меня, хотя я перед Вами ничем не провинился. Я не имею права допытываться, за что. Но если я вернусь к более «дружескому», что ли, способу общения, это ведь и будет означать сохранение между нами известного рода дружбы. Чему был бы рад — но дружба не может быть навязанной, она бывает только взаимной.
На это сообщение никакого ответа в тот день я не получил.
Подбросив дров в камин, Андрей Михайлович вернулся к своему рассказу:
— До сих пор затрудняюсь определить своё отношение ко всем этим так называемым «домам дружбы» между Россией и западными нациями! Видимо, по замыслу их создателей они служат «культурными посольствами» своих стран. Разумеется, как цивилизованный человек я должен приветствовать любой диалог между несхожими друг с другом обществами, любые мосты между Западом и Востоком… но эта открыто провозглашаемая такими учреждениями цель быть культуртрегерами в нашей стране меня, увы, задевает! Что же мы, русские: невежественные дикари, которые только ждут и не дождутся ex occidentae lux[59]? Или, может быть, под культурой понимается проповедь демократии? Вот уж тоже благодарю покорно! Знаю, знаю, что моё возмущение стало банальностью… При этом Дом русской науки и культуры в Париже не вызывает у меня никаких неприязненных чувств, я его существование нахожу само собой разумеющимся. Вы, пожалуй, скажете, что это — двойная оптика, естественная для русского, но мало извинительная…
— Вовсе нет! — запротестовал автор.
— … И, возможно, это окажется справедливым, — договорил собеседник. — На каком основании, спрашивается, я одобряю второй и хочу отказать в праве на жизнь первым? Моё единственное, хоть и слабое извинение в глазах «интеллигентов» любой масти состоит в том, что в наше время Европа под грузом прожитых столетий и поклонения тварному, низкому, непреображённому человеку как новой религии перестаёт быть Европой. Тот, кто сам так изношен и морально обветшал, должен поберечь свои силы, а не тратить их на проповедь, все равно эта проповедь никого не убедит. Станем ли мы, русские, последними хранителями этой великой, но усталой культуры? Бог весть! Впрочем, эта мысль не нова и в последние годы в патриотической публицистике тоже превратилась в общее место…
В любом случае, не я создавал Дом российско-немецкой дружбы, и не мне его закрывать! В субботу двенадцатого апреля я пришёл в это «культурное посольство» что-то без четверти десять утра и отрекомендовался руководителем проекта. Меня встретила приветливая методист Альбина Александровна — простите, забыл её фамилию или даже никогда не знал, — которая, в свою очередь, познакомила меня с Дитрихом Рутлегером, лектором DAAD[60], или Немецкой службы академических обменов: он, видимо, в том году и нёс почётную службу главного немца-просветителя в нашем городе. Господин Рутлегер — крупный мужчина, гладко выбритый, полностью лишённый волос на голове, с большим лбом и тяжёлой челюстью, с выразительными полностью круглыми линзами очков — задал мне несколько вопросов о цели нашего проекта, обнаружив не банальную вежливость хозяина, а действительный и даже несколько въедчивый интерес. По-русски он говорил вполне хорошо, свободно, правда, и с акцентом, и с лёгкими неправильностями: не то чтобы с грамматическими ошибками, но с той преувеличенной основательностью, тяжеловесностью синтаксиса, которая свойственна в основном только немцам. Он также выразил желание частично, сколько ему позволит занятость, присутствовать при сегодняшней работе проектной группы в качестве зрителя. Я развёл руками, улыбаясь: разумеется, на правах гостя я никак не мог этому препятствовать!
Альфред уже ждал нас в отведённой нам Raum Vier[61], которая — я еле удержал улыбку — вновь оказалась чем-то вроде библиотеки! Все книги были на немецком. Целый штабель чёрных складных стульев позволял легко превратить эту библиотеку в класс или комнату для семинара, а при необходимости, как мне пояснили, стулья можно было опять сложить и убрать в подсобное помещение, снова сделав из комнаты книгохранилище или, скажем, детскую для посетителей. Всё же не хватает нам, русским, чисто немецкой деловитости и смекалки! Мы расставили стулья нашим обычным полукругом, центром которого стала маркерная белая доска. Ровно в десять утра, пренебрегая тем, что не все подошли вовремя, Штейнбреннер, надевший по такому случаю костюм-тройку, встал у этой доски и прочёл нам основательный доклад.
Его лекцию я пересказывать не буду, тем более что она присутствует в нашем сборнике в виде солидной статьи. Альфред больше читал, чем рассказывал, впрочем, его чтение нельзя было назвать монотонным: присутствовали в нём и разного рода красочные сравнения, и вопросы к аудитории, и неожиданные выводы, и прочие риторические изящества. Опишу лучше внешность моего студента. Среднего роста, крепко сбитый, с чётко очерченным профилем и волевым подбородком, с очень светлыми, почти белёсыми глазами и светлыми же волосами, несколько длинными для мужчины, неизменно зачёсанными назад, так что лоб открывался полностью, Альфред действительно производил впечатление типичного немца, даже, если позволите, «арийского» немца. Думаю, ему самому это определение не понравилось бы, да и вообще оно в теперешней Германии, как вы понимаете, не в чести…
В отличие от девушек, Штейнбреннер, похоже, вовсе не спешил отождествляться со своим персонажем полностью, говоря о нём только в третьем лице — но, правда, с неизменным уважением, симпатией и, пожалуй, даже пиететом. Хвалебных оценок деятельности Милюкова в его качестве выдающегося русского либерала, думского политика, учёного, знатока языков, специалиста-международника и прочее было так много, что, кажется, почти всем нам под конец стало несколько неловко.