Борис Гречин – Голоса (страница 123)

Знаешь, меня не оставляет ощущение, что однажды мы уже беседовали с тобой о Боге, чёрте и дьяволе, сидя в трактире в каком-то среднерусском городишке со смешным названием… Полная и очевидная глупость: я вообще не сторонник идеи перевоплощений, как и любой такой малодоказуемой идеи, а уж мысль о перевоплощении литературных героев, «фиктивных людей», которые никогда и не жили, и совсем смешна. Это просто наше подсознание, пропитанное отечественной традицией, подкидывает нам такие благочестиво-глупые картинки. Хотя Марфуша, наверное, одобрила бы.

Всю жизнь, сколько себя помню, я пытаюсь достучаться до людей, обратить их внимание на себя, сделать им что-то полезное или приятное. Безнадёжно, потому что я устроен как-то по-другому, иначе, чем они. Есть старый философский трюизм о том, что, мол, никто не знает, как именно другие люди воспринимают цвет, который лично мы называем красным. Но я рискну предположить, что большинство видит красный хотя бы в оттенках красного: розовым там, оранжевым, бордовым. А я — сразу зелёным, или не вижу вообще. (Я говорю образно: я не страдаю дальтонизмом. Вдруг и это тоже требуется пояснять.) Все мои попытки ведут в тупик. Я искренне хочу быть патриотом, пишу длинную и обоснованную статью о целесообразности патриотизма — её выбрасывают в мусорное ведро. Я пробую добиться симпатии красивой девушки, совершенно честно желая ей только хорошего — от меня избавляются как от дырявого носка, одним коротким словом. Я бескорыстно пытаюсь устроить чужую личную жизнь — и та, которой я помогаю, не желает сказать обычного спасибо, хотя она — такой человек, который, наверное, и кошке скажет спасибо. Получается, Иван Сухарев мельче кошки. Я делаю всё, чтобы наш коллективный труд, наши общие усилия не пропали, — никто не хочет этого оценить, это почти неугодно, потому что пришло от меня, создаётся моими руками. Может быть, у меня на голове растёт какое-то дерево с фигами Баха или некий безобразный чёрный рог, который виден всем, кроме меня?

Про фиги Баха отдельно, и прости за глупый каламбур. Были ведь у Баха и неудачные вещи, которые, однако, ему никто не ставит в вину, а мне ставят в вину любую мелочь, да и не ставят — просто отшатываются от меня, словно я Ганнибал Лектор, тот самый монстр из «Молчания ягнят», который способен вырвать язык полицейскому, а после, весь в крови, получать эстетическое наслаждение от одной из вариаций Гольдберга. Заявляю всем, что не только это не так, но что я и самым обычным способом никого не убил, ничьего убийства не замышлял и не замышляю. Боюсь, что даже здесь мне не вполне поверят… Какое мне дело!

Один из «добрых людей» пересказал мне твою проповедь о наготе страдания. Вот тоже поразительная вещь! Я знаю о практической этике христианства больше любого из вас — вспомни мой доклад на третьем курсе, — но меня никто не хочет слушать. Мой младший… (чуть не сказал «братец») коллега произносит благоглупость для домохозяек — все им восхищаются. Зачем мне твоё милосердие? Я его не отталкиваю и не оплёвываю, даже благодарю за него, но куда мне его приставить? Милосердие не даёт ответов на глубиннейшие вопросы, и никогда оно их не даст. «Рациональных ответов», возразишь ты, но кому нужны другие? Тем человек и отличается от животного, что отшлифовал своё сокровище разумности, а вы, сентиментальные обскурантисты, все как один стремитесь выкопать для этого сокровища яму, чтобы поскорей похоронить его и пропеть над ним «Со святыми упокой».

Если ты был достаточно проницателен, чтобы понять, что «обнажённые люди» тоже не просто так совлекают с себя одежду и скачут голышом, то поймешь, почему у меня нет никакого желания видеть кого-либо из группы, с которой я проучился четыре года. Некоторые вещи причиняют боль, даже если это и смешная боль в глазах любителей копать ямы для ума и достижений рациональности. Да, к счастью, и не нужно. Госэкзамены мне разрешили сдавать с другой группой. Мой диплом почти готов — тот самый, выросший из курсовой о практической этике христианства. В субботу я разговаривал с врио заведующей кафедры и был ей полностью поддержан. Если у вас всех есть право на защиту в виде «творческой работы» (и кого вы предъявите в виде такой работы — самих себя, что ли? Марфуша снова наденет чёрное платье с вырезом, а ты — ряску с чужого плеча?), если у вас есть такое право, то есть и у меня право защищать свой диплом традиционным способом. Вероятно, вы все снова увидите в таком решении «предательство» — о, как мы все любим бросаться громкими словами! И даже найдёте достаточно христианского милосердия, чтобы «простить» вашего группового «иуду» — только, скажите мне на милость, какое отношение к собственно христианству имеет ваша недосекта имени господина Могилёва, в которую вы все поспешили вляпаться? И грешно, и предосудительно, и, возможно, даже противозаконно.

Чувствую, что я снова распоясался и снова «скачу в голом виде», поэтому надо поскорей закончить. Я прошу и даже настойчиво требую, чтобы моё письмо было прочитано перед всей группой. Разумеется, принудить тебя я не могу: ты снова можешь выбрать путь «мудрого прощения» и «благостного молчания». Твоё дело, но мне будет жаль.

Со сдержанной благодарностью к тебе лично и with no special regards[158] ко всем остальным,

— После окончания чтения, — рассказывал Андрей Михайлович, — мы все немного помолчали, слегка пристыженные: той пристыженностью, знаете, когда неловко за другого. Кто-то вздохнул. Марк крякнул что-то неопределённое и пояснил:

«М-да… тут и не надо ничего говорить».

«Стремление отсутствующего и, видимо, покинувшего нас навсегда члена лаборатории изобразить мотивы всех его бывших коллег сектантски-иррациональными само является иррациональным, — вдруг начал Штейнбреннер. — В любом случае, никакого строго логического анализа оно не выдерживает. Начать можно хоть с того, что сам обиходный термин «секта» — слишком общий, неопределённый, оценочно окрашенный и откровенно пейоративный, чтобы пользоваться им всерьёз в установлении научной истины, поэтому, разумеется, встаёт вопрос академической беспристрастности того, кто пользуется им… Но, знаете, меня гораздо больше беспокоит другой казус: институция нашей псевдогосударственности или микрогосударственности, которой, в конце концов, предполагалось иметь только темпоральный характер. Не то чтобы я опасаюсь юридических последствий, но не следовало бы сейчас, с учётом завершения проекта, точней, того, что мы находимся в двух шагах от такого завершения…»

«Следовало, Альфред, следовало бы, — тут же согласился я, прервав его предложение с переусложнённым синтаксисом. — Если хотите, мы даже совершим некий ритуал, из самых простых. Боюсь спрашивать, но… может быть, кто-то из вас нечаянно сохранил мою картонную корону, которой где-то в начале апреля вы меня короновали?»

«Я сохранила! — просияла Лиза. — Правда, в сложенном виде…»

Моя «корона», то есть, попросту, картонный ободок, в несколько раз сложенный, была извлечена из её сумочки. Расправив её, насколько это получилось, и возложив на себя, я поднялся с места и объявил:

«Дорогие «могилёвцы»! Всё в этой жизни заканчивается, даже тысячелетние царства. Вот пришёл конец и нашему крохотному княжеству, которому история изначально отвела не больше двух-трёх недель. С некоторым огорчением, но и с облегчением слагаю с себя этот венец и отныне становлюсь обыкновенным частным лицом. С этого мига наше княжество перестаёт находиться в настоящем и оказывается крохотной песчинкой истории».

С этими словами я снял свою корону — послышалось несколько вздохов, может быть, немного «актёрских» — и хотел передать её в руки Алексея.

«Нет уж, с какой стати ему? — вдруг бойко возразила Лиза. — Я её изготовила, я хранила её всё это время, я и заслужила теперь её сохранить».

Улыбаясь, я передал картонный ободок ей, и девушка, сложив его по уже имеющимся линиям сгиба, проворно убрала «венец» в свою сумочку.

«Сейчас, государь, самое время прочитать стихотворение Гессе, которое вы вспоминали в поездке, разве нет?» — предложил Борис.

«Даже и не знаю, — отозвался я задумчиво. — Беда в том, что я его просто не помню наизусть! Да и что нам всё повторять за немцами — неужели у нас не найдётся своего текста?»

«У меня найдётся! — сообщила Лиза. Выйдя перед всеми и раскрыв блокнотик, она прочитала последнюю записанную в нём молитву.

Молитва об окончании

Господи Боже наш!

Научи нас бесстрашно начинать новое,

ступать там, где ещё никто не ступал,

проводить первую борозду по никогда не паханной земле.

Научи нас столь же бесстрашно завершать то,

для чего пришло время завершиться.

Человеческие ухищрения

способны продлевать жизни, срок которых исполнился,

но только ценой новых страданий.

Посылая нам достоинство лекаря

и милосердие медсестры,

внуши нам, чтобы мы не продлевали чужих страданий понапрасну.

В Твоём таинственном саду

никогда не отцветает ни один цветок,

ничто в Твоих руках не завершается полностью,

но только непостижимо преобразуется.

Так и мы, когда нам придёт срок уйти,

не умрём, но всего лишь чудесным образом изменимся,

ведь любовь, которая одушевляла нас,

слишком редка и драгоценна,

чтобы даже малая часть её могла исчезнуть.