Борис Гречин – Голоса (страница 105)
— После Буйничского поля вроде бы сам Бог велел нам идти в этнодеревню, или в «Белорусскую деревню XIX века», как она официально называется, — продолжал Могилёв. — Музей — не музей, скорее, новодел, в котором воссоздан старый белорусский быт и, в отдельных избушках, некоторые ремёсла: гончарное, кузнечное и так далее. Этнодеревня — всего в паре сотен метров от военного мемориала, и мы уже почти направились туда, когда вдруг сообразили посмотреть в Сети часы работы. Увы: комплекс открывался только с одиннадцати утра!
Что ж, нам не оставалось ничего другого, кроме как поискать адреса работающих с раннего утра кафе или столовых. Одно из них мы в итоге и нашли — где-то на проспекте Мира. Работало оно аж с семи, а на часах была, к счастью, половина восьмого.
В начале девятого мы уже входили в кафе, где смогли наконец позавтракать. А после отправились на пешую прогулку по центру города. Сфотографировались у знаменитого Звездочёта — то есть по могилёвским меркам знаменитого. Прошлись по «пешеходной» Ленинской улице. Магазины только-только начинали открываться, и мы заходили в любой, который убирал табличку «Закрыто» с двери или поднимал рольставни: чем-то ведь нужно было занять себя до десяти! (В десять начинал работать первый музей: исторический, остальные — на час позже.)
Наше внимание привлёк магазин сувениров или подарков, который назывался, кажется, «Шчырая майстэрня». Только не спрашивайте меня, что это значит в переводе на русский язык! — рассмеялся рассказчик. — Не скажу, потому что и сам не знаю… [127] И вот в этой «Шчырой майстэрне» — а может быть, я ошибаюсь и путаю её вывеску с соседней, уже запамятовал, — в любом случае, в одной из сувенирных лавок произошло небольшое, но примечательное событие.
Мы рассматривали витрины: Марк — ножи, Борис — сувениры ручной работы, а Марта — разнообразные ювелирные безделушки: броши, кулоны, серьги, колечки… (И кто бы подумал, что ей это будет интересно!) Вот она уже и примеряла одно на палец: из простого металла и с дешёвым полудрагоценным камешком вроде сердолика или розового кварца. Вдруг вся как осветилась.
«Андрей Михайлович, смотрите! — радостно позвала она меня. — Тут есть кольцо с вашей фамилией!»
Я подошёл ближе. Не с моей фамилией, а с названием города, конечно. Имелся вариант с белорусским написанием (Маг╕лё╒) и с латинским (Mogilev). Последнее было явно неточным: всякий, неравнодушный к правильной записи фонетического облика слова, предпочёл бы Mogyliov или Mogilyov. Но какой смысл спорить с традицией! Говорю «традицией», потому что это неточное написание латиницей давно закрепилось. Колечко из простого металла вроде латуни, так называемое «безразмерное», то есть разомкнутое, чтобы пришлось впору почти на любой палец. А девушка между тем загорелась: на неё нашёл шалый стих. Вот она уже спрашивала меня:
«Вы ведь… Простите, пожалуйста! Вы можете мне его купить?»
«Какое?» — уточнил я, улыбаясь.
«Оба! Одно — для меня, а другое — тоже для меня, но чтобы я его подарила вам!»
Герш и Кошт, переглянувшись, негромко рассмеялись.
«Ах, вы!.. — обернулась на них Марта в полушуточном гневе. И прибавила: — Мне совершенно всё равно, что вы об этом думаете! Ну, я же не виновата, что не успела разменять деньги, а белорусские рубли есть только у Андрей-Михалыча! Я отдам деньги, обязательно!»
Я, со смехом отказавшись от её предложения вернуть мне деньги, уже оплачивал покупку, от которой я бы не обеднел.
«Очень хорошо… — прокомментировала девушка. И скомандовала: — Ну, а теперь подарите, пожалуйста, мне моё колечко! Нет, не так! Наденьте мне его на палец!»
Она проворно протянула мне левую руку и прибавила тихо, со значением:
«Безымянный…»
Меня так и бросило в жар от этого «Безымянный…»! Но ведь — на левую руку, с другой стороны? Отказаться не было никакой возможности. И мои студенты, и продавщица — все глядели на нас двоих с весёлым интересом. Отказ означал, что я принял слишком серьёзно её странную игру. Поэтому я послушно надел на безымянный палец Марты (Матильды?) кольцо с сердоликом.
«А мне разрешите вручить вам ваш подарок! — распорядилась Марта. — Нет! Левую руку, пожалуйста!» Я и глазом моргнуть не успел, как на моём пальце красовалось кольцо с фонетически неточной записью моей фамилии английскими буквами.
«Это… что-то значит?» — наконец обрёл дар речи «Шульгин». Марта развернулась к нему с весёлым недоумением. Сделала забавно-круглые глаза.
«Какой… странный вопрос! — ответила она. — Как тебе только пришло в голову спрашивать такие вещи?»
«Ну, а всё же?» — поддержал наш «Гучков» своего коллегу по первому февральскому кабинету.
«Если это даже что-то и значит, мы вам не скажем, — отозвалась Марта. — Хорошо? В конце концов, государь может снять своё кольцо в любой момент. Я его не неволю…»
— Ленинская улица, — говорил мой собеседник, — вывела нас к Ратуше. Её высокая башня была видна издали, но мы как-то не обращали на неё внимания. А тут вышли на площадь Славы — и башня встала перед нами во весь рост.
Марта увидела её будто впервые. Девушка так и застыла. Стояла верных полминуты, и мне вдруг пришло в голову, как она сама похожа на эту башню. Словно в подверждение моим мыслям моя студентка произнесла, почти прошептала очень странное:
«Здравствуй, сестра…»
«Почему сестра?» — опешил Марк.
«Вы забыли сон, который Марта рассказала нам сегодня утром», — пояснил я.
«А ещё мне припоминается, — добавил Борис, — что русский мистик Даниил Андреев всерьёз считал, что значимые архитектурные памятники тоже имеют душу. Почему бы им тогда в новой жизни не воплощаться среди людей?»
«Какой новой — вот же она стоит, ничего с ней не случилось!» — недоумевал Марк.
«Это новодел, — пояснил я. — Воссоздана по фотографиям всего шесть лет назад. Старую, повреждённую немецкими бомбами, разобрали в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году».
«Вон оно что… — протянул Кошт. — Ну, вполне себе, значит, сестрёнка…»
«Мы ведь можем войти?» — попросила девушка почти жалобно.
Внутри могилёвской Ратуши сейчас находится Музей истории города. Было без нескольких минут десять, но касса уже работала.
Минут за сорок мы осмотрели небольшой и уютный музей с его хартиями, картинами, ростовыми фигурами, старым оружием, часовым механизмом. Справились бы и быстрее, если бы я не фотографировал тщательно каждую вещь, надеясь после без спешки пересмотреть свою «добычу», чтобы набрести на мысли, идеи, находки… Увы, большинство экспонатов относились ко времени великого княжества Литовского и поэтому для целей собственно нашего исследования оказывались малоинтересны.
Затем мы поднялись на смотровую площадку: опоясывающий здание по восьмиугольнику балкон где-то на половине высоты постройки. Вид на Днепр открывался изумительный. Марта негромко рассмеялась.
«Боже мой! — пояснила она свой смех. — Это — словно уменьшиться до размера большого пальца и встать у самой себя на макушке! Или на уровне пояса. Поверить не могу…»
«А у вас, государь, какие ощущения?» — поинтересовался Борис, тоже с улыбкой. Я улыбнулся в ответ, признавшись:
«Да никаких особых, Василь-Витальевич! Если Марта, кто знает, действительно могла быть связана с этим городом, то я в прошлой жизни царём точно не рождался! Но что касается токов, флюидов, гения места… Знаете, «башня страдания» вовсе не кажется мне таким уж глупым именем! Камень ведь тоже способен впитывать излучение множества человеческих воль, разве нет? То есть если обслуживаться сугубо мистическим языком. А эта земля видела страдания много, с избытком… То, что старая башня была разобрана и построена новая, с иголочки, пожалуй, и не так скверно?»
«Ещё бы! — потвердила Марта. — А то и я бы не родилась… то есть если допустить, что мой сон — правда, что я его не сочинила!»
«Зачем бы ты его сочинила?» — удивился Марк. Девушка пожала плечами:
«Мало ли, — ответила она уклончиво. — Показаться более интересной, например…»
«Да уж куда там «более»! — буркнул Кошт. — Ты нас второй день подряд удивляешь. Откуда хоть что взялось!»
«Но если на минутку допустить, что Марта действительно была архитектурным сооружением, прошлой версией этой башни, — продолжил Герш, — то у меня возникает вопрос: отчего в этой жизни она православная, не католичка?»
Девушка уставилась на него с весёлым изумлением.
«Ты только и задаёшь сегодня, что странные вопросы, — пояснила она через пару секунд. — Да потому, что в Архангельске нет католических храмов, представь себе! Нет, а вот что вам скажу: если вдруг я всё же когда-то была башней, не обязательно этой — или статуей, памятником, — то мне понятно теперь, отчего до недавнего времени я и на мальчиков совсем не смотрела, и об одной области жизни, так интересной большинству людей, совсем не волновалась. Вот всё и сходится!»
«Ну да, ну да, — пробормотал Кошт. — Какой в камне эротизм? Давайте, вашбродь, попросим вот эту индуску, чтобы она нас сфотографировала, а?»
— И мы действительно обратились с этой просьбой к женщине индийской внешности, но в чисто европейском костюме: единственному на тот миг, кроме нас, посетителю смотровой площадки. Дама откликнулась охотно, дружелюбно. Судя по её акценту, она была не из Индии, а из Британии. Там, как вы и сами знаете, тьма-тьмущая натурализованных индусов, вот хоть нынешний министр финансов по имени Риши Сунак…