Борис Горбатов – Непокоренные: Избранные произведения (страница 59)
— Веди!..
Они идут по улице, через гарь и дым…
— Я долго лежала в госпитале… — взволнованно говорит по дороге Галя. — Ой, долго как! Осторожно, здесь камни. Меня лечили и вылечили, и… оставили в госпитале санитаркой… Но я… осторожнее, воронка!.. но я отпросилась в медсанбат. Я так ненавижу гитлеровцев, так ненавижу!.. Что с вами? Больно?.. — Она останавливается и тревожно смотрит на Васю.
Он бледен. Теряет сознание. Видно, что он не пустяшно ранен.
— А косы-то русые… — бормочет он в бреду. — Слышь, Дорошенко? И Галей… зовут…
…Он лежит в медсанбате.
Подле его койки Галя. Она улыбается:
— Ну вот, вы снова на земле…
— А что, бредил я?
— Все Дорошенко звали.
— А-а!
— И… и Галю Дорошенко. Это что… знакомая ваша?
— Нет. Незнакомая. Не видел никогда.
— Странно! — удивилась Галя. — А звали так страстно! (Пауза.) У меня тоже подружка была… Галя Дорошенко… В немецкой неволе подружились.
— Косы русые? — встрепенулся Вася.
— Русые… Как у меня…
— И лет ей?
— Семнадцать… как мне…
— И родом она?
— Украинка… С Днепра… Да что вы, что с вами?
— Где ж она теперь?
Галя посмотрела на него, отвернулась, сказала тихо:
— Не знаю. Нас разлучили в Ландсберге.
— Это где же?
— В Германии…
Вася сорвал с себя одеяло.
— Идем! — закричал он. — Идем, Галя! Скорей!
— Куда вы? — бросилась к нему Галя. — Лежите, лежите!..
— Послушай, Галя! Надо Дорошенко сказать. К Дорошенко идем. — Он заметался на койке.
— Лежите, лежите!
— Дорошенко надо сказать! — закричал сердито Вася. — Где Дорошенко?
…А Дорошенко уже подходит к германской границе…
Прямо на зрителя бегут бойцы.
Штыки наперевес. Лесная просека. Снег.
Протягивает вперед руку передний (мы узнаем в нем сержанта Ивана Слюсарева), кричит:
— Ребята! Гляди, ребята!..
Полосатый столб со свастикой. Граница. Германия. Подбегает к столбу Иван Слюсарев. Счастливые слезы бегут по его лицу.
— Дошел-таки! — говорит он и с размаху сбивает прикладом свастику.
Подъехал «виллис». Из него выпрыгнул майор Дорошенко. Огляделся. Увидел лес, пограничные казармы, столб — черный с желтыми полосами — и вдруг… расхохотался.
А Слюсарев внимательно пригляделся к Дорошенко.
Подошел ближе. Негромко сказал, прикладывая к шапке руку:
— Имею честь поздравить вас, товарищ майор! Германия! — И улыбнулся.
— Спасибо, товарищ! — сердечно ответил Дорошенко, и они попали через границу — офицер и солдат.
Все было торжественно и буднично в этот зимний утренний час.
Лежала перед воинами Германия… в снегу… в лесу…
— Вот она! — сказал Слюсарев. — Берлога!.. — и, покрутив головой, засмеялся. — Дошли-таки!
— Нет еще! — тихо ответил Дорошенко. — Берлин. Моабитштрассе, сто семнадцать.
…Германия.
Лихая батальонная кухня вскачь несется через границу… выносится на перекресток в Шверине и останавливается. Ездовой удивленно и радостно озирается на островерхие, черепичные крыши.
— Ишь ты! Германия! — произносит он. — Это какой же ихней губернии город будет?
— Берлинской! — отвечает регулировщица.
Все засмеялись вокруг.
Вся улица запружена грузовиками, фургонами, российскими конными обозами, двуколками, автолавками Военторга… Мы вошли в Германию прочно и основательно.
— Ага! Берлинской! — удовлетворенно сказал ездовой, хлестнул мерина, и кухня вскачь понеслась по берлинской дороге…
Мимо столба, на котором надпись: «На Берлин»… мимо домов, охваченных пламенем.
— Горит Германия?..
…Горит Германия.
Пылающие дома кажутся прозрачными.
Нутро выворочено и охвачено огнем.
Горят пузатые комоды, прусские шифоньеры, двуспальные кровати, сейфы, магазины…
Над куполом большого здания — вероятно, гостиницы — ежится в огне большой круглый земной шар. На нем орел. Он когтит землю. Но уже пылают его крылья… скрючиваются в огне когти… С шумом падает вниз, на мостовую, круглый шар и рассыпается головешками.
Из пылающего дома выбрасывается полубезумная старуха немка. Она прижимает к груди клетку с попугаем. Красноносый попугай испуганно орет: «Хайль Гитлер!»
Горит Германия…
Идут по улице Дорошенко и Автономов.
— Надо тушить пожары! — озабоченно говорит корреспондент.