Борис Горбатов – Непокоренные: Избранные произведения (страница 51)
— Веселый будет бой? — усмехается человек в шинели, стряхнув с себя землю. Мы узнаем в нем Автономова, корреспондента.
— Вы?! — радостно восклицает Вася. — Ну, слава богу! Значит, сегодня будем форсировать Днепр!
— С чего вы взяли?
Селиванов хитро подмигивает ему:
— Ну, раз корреспондент приехал, значит!.. Вы ведь к нам даром не ездите…
— Что ж зря вас беспокоить? — говорит Автономов и вытаскивает из сумки толстый растрепанный блокнот.
— Еще одно последнее сказанье? — смеется Вася. — Много уже блокнотов исписали?
— Много! — смущается Автономов. — Полный вещевой мешок. А зачем, — сам не знаю. Газетка наша маленькая…
— Летопись войны напишете?
— Где уж мне! (Пауза.) Ну-с?
Свист снаряда. Оба пригнулись. Разрыв. Столб земли позади них.
— Пишите! — говорит Селиванов. — Артиллерийский дождь, как летний ливень, уже много суток…
— Нет, вы, пожалуйста, не для печати говорите. Вы, пожалуйста, говорите просто. Как есть.
— Тогда идите к комбату! — обижается Вася. — Он мужчина суровый.
— А где комбат?
— Вон лежит и в бинокль смотрит. Послушайте! А ведь это опять вам сюжет. Человек на переднем крае рассматривает в бинокль свой собственный дом.
— Да? Дошел-таки?
— Дошел. Теперь переплыть надо!..
— Идем к комбату! — взволнованно говорит Автономов.
Они, пригнувшись, идут по ходу сообщения.
…Капитан Дорошенко лежит в окопчике — у стереотрубы. Через трубу видно: за Днепром, на том берегу, небольшой украинский городок, в садах.
Жадно припал к трубе Дорошенко. Не обернулся, когда подползли Автономов и Вася. Они легли рядом с ним.
С Днепра потянуло ветерком…
Листва зашумела в садах…
— А дымка-то нету!.. — вдруг говорит Дорошенко.
— Что?
— Над моею хатою… дымка-то… нету! — глухо повторяет капитан и отодвигает стереотрубу.
…Снаряд падает в реку…
Столб воды…
Канонада.
Мелькнула лодка, на которой Дорошенко и Автономов.
Снаряд упал рядом…
Солдаты выпрыгнули из лодки на берег.
Песок…
Хриплое «ура»…
И — тишина.
Камыш.
…Горький дымок ползет над пепелищем…
Освобожденный город тих и пуст.
По улице медленно идет Дорошенко.
Он словно боится увидеть родной дом.
А в пяти шагах от него, как тень, неслышно идет Автономов, корреспондент.
Дорошенко подходит к дому.
Певуче простонала калитка…
В палисаднике, под окнами, — могилка.
Ни креста над ней, ни знака.
— Чья?
Задрожал Дорошенко, чуть не упал. Прислонился к изгороди.
— Чья? — прохрипел он.
Никто не ответил ему.
У калитки смущенно остановился Автономов.
Дорошенко рывком бросается в дом.
Упала висевшая на одном гвозде дверь.
Мусор и хаос в передней…
Битое стекло…
Холодный, нежилой дом…
Дорошенко вошел в большую комнату. Вероятно, здесь была столовая. Сейчас в ней — запустение, битая мебель, грязь.
Дорошенко прислонился к косяку двери. Закрыл глаза, и вспомнилось:
Большой стол — большая семья за ним. Много друзей. Во главе стола он сам, в пиджаке. Рядом с ним пышнотелая и красивая жена. Тут же дочка, Галя, пятнадцати лет. Шустрый, вихрастый Юрка. И гости… Все подпили, все веселы.
Наклоняется к Дорошенко агроном Шулейкин, говорит:
— Завидую я тебе, Игнат Андреич! И жена у тебя красивая, сдобная. И детей много, и дети хорошие, и сам ты, председатель, при полном здравье… До высокого места дойдешь! — И Шулейкин чокается с ним.
Разбивается бокал, осколки со звоном падают на пол… Стоит Дорошенко, прислонившись к косяку двери, — офицер в запыленной гимнастерке и буро-желтых от глины сапогах.
Наконец отрывается он от косяка и медленно идет по пустому дому. Сзади чуть слышно, как тень, идет Автономов… Дорошенко входит в спальню.
Знакомое старенькое платье жены валяется на полу. Дорошенко поднимает его… роняет…
Над туалетом, на одной кнопке, болтается фотография Гали, дочки…