Борис Георгиев – Третий берег Стикса (трилогия) (страница 100)
Честно говоря, Эго-Волков не был уверен в результате. В прошлый раз он прикоснулся к тонким бледным ниткам человечьего тела, считая, что тела человечьи должны быть устроены одинаково. Старая память хранила о них кое-какие сведения, но память — коварная штука: перемалывает втихомолку содержимое своё, приспосабливает к новой действительности. Может быть, и со старой памятью Эго случилось такое? Как бы то ни было, но бледные нитки тела человека, который назвал себя Волковым, прикосновения не выдержали. Эго отдёрнул руку, но поздно — тело Волкова сломалось. Бессмысленно утешать себя тем, что тела человечьи вообще недолговечны и если не прямо сейчас испортятся, так очень скоро. Факт остаётся фактом — до встречи с Эго тело работало, после — сломалось. Благо хоть получилось за короткий миг прикосновения понять этого человека и перелить его в свою память. Теперь Эго знал о Волкове очень много, но всё-таки не был уверен в результате, поэтому касание его на этот раз было мягким и тонким, издалека.
Сашу мучили дурные сны. Не было никакой возможности избавиться от этих вязких раздвоенных видений. Он видел себя самого издалека, видел и понимал, — тело умирает. Ещё немного — и разрушение станет бесповоротным. Ему было совершенно точно известно, что нужно исправить, он знал, как это сделать, торопливо тянулся к себе самому руками, но стоило коснуться переплетённых волокон, возникала боль, и приходилось отдёргивать руки. Вместе с болью на короткий миг приходили ощущения: он чувствовал мягкое под спиной, что-то холодное остро кололо в сгиб локтя, на щёки и подбородок давило жёсткое что-то, а где-то рядом нечто шипело и ритмично вздыхало, и в том же ритме вздувалась и опадала грудная клетка. Это было непереносимо: боль и надоедливые звуки, но Саша снова и снова пытался осторожными касаниями вернуть к жизни иссушенные, потерявшие восприимчивость тонкие волоконца, потому что кроме боли и раздражающих звуков были слова:
— Сашенька… Ты же знаешь, я без тебя не смогу… Саша… Ты слышишь?
«Да, я слышу, — думал он. — Сейчас, Иришка, попробую ещё раз».
И снова боль. Такая, что в словах жены чудится злость:
— Ты должен быть со мной. Они глупые, ничего не понимают, я знаю.
«Нет сил терпеть боль. Опускаются руки. Больше не буду пытаться, извини, Ира…»
— Знаю, что ты меня не оставишь… Сашенька…
Нет в словах её злости, только любовь. Саша сжался в комок, ожидая боли страшной, небывалой, и плотно взялся руками Эго за сплетение бледных нитей. Боли не стало. Александр Волков почувствовал: жарко, лоб мокрый, что-то давит на лицо, жёстко лежать, левая рука болит и шея. И что-то не даёт дышать. Он открыл глаза и тут же зажмурился — слишком ярко. И дышать какая-то штука мешает. Нужно убрать. Он попросил: «Иришка, убери это!» — но вышло мычание. «Правая рука свободна», — заметил Саша и потянулся к лицу — содрать то, что мешает дышать и говорить. В уши ударил дребезжащий грохот, как будто пустую жестянку с размаху швырнули на каменный пол. Шорох справа, женский голос шепчет:
— Ой… Иван Арнольдович, что это…
Шаги торопливые каблучками по плитам. Волков попробовал приоткрыть глаза. Белая тень мелькнула, скрипнула дверь, каблучки дробно, гулко застучали в отдалении, и опять женский голос, но уже далеко, крикнул:
— Иван Арнольдович! Иван Арно…
— Ты, — глухо прозвучал Ирочкин голос, и — кап! — что-то на щёку.
— Са-шеч-ка, — по слогам, шёпотом. И снова капля на щёку, и ещё…
— Не плачь, Иришка, — дивясь собственному хриплому голосу, сказал жене Волков. — Всё хорошо. Конечно, я тебя не оставлю.
Эго-Волков остался доволен результатом. Получилось хорошо. Можно было оставить надоевший бурый маленький шарик, который человечки почему-то называют именем придуманного ими самими жестокого юного божка. Оставить и отправиться в путешествие. Только память того человечка придётся пока сохранить на всякий случай, потому что по-прежнему нет полной уверенности, что судьба его сложится благополучно. Но ничего. Человечья жизнь — миг. Эго мог себе позволить прихоть — на этот короткий миг одну из бесчисленных своих рук оставить в слабом и непрочном человечьем теле.
Глава девятнадцатая
Семнадцатого числа первого весеннего марсианского месяца президент Внешнего Сообщества пришёл в себя. Ему казалось — только что он пытался ответить «Да!» на глупый вопрос, придуманный программистом, но…
— Володя? — услышал он и открыл глаза. Мягкий свет из окна сквозь тонкие шторы. Несколько силуэтов. Люди? На лбу чья-то ладонь.
«Было же подземелье, выстрелы, — вспомнил Владимир Борисович, — удар в левое плечо, кровопотеря, приклад карабина, осколки терминала летели на пол…»
— Что с Сашей? — спросил он. Собственный его электронный голос прозвучал непривычно.
— Всё в порядке, Володенька, — отозвалась Аня Волкова. «Её ладонь на лбу», — понял очнувшийся паралитик. «На нас смотрят. Но я не хочу шевелиться, пусть смотрят. Больше не хочу ничего скрывать. Голос Анюткин дрожит. Значит, было всё-таки с Сашей не всё в порядке».
— Он сегодня пробовал вставать, — сказал от окна голос Ивана Арнольдовича Короткова. — Ещё одно доказательство нашей близорукости. Тянемся к звёздам, тщимся мир переделать, но о самих себе не знаем ничего. Понимаешь, Володя? Ни-че-го.
— Это скорее дальнозоркость, чем близорукость, Ваня, — проворчал президент и попробовал осторожно приподняться. Кресло слушалось прекрасно, однако что-то переменилось в управлении.
— Володя, Володя! — предостерёг голос Лосева, — не торопись шевелиться, освойся сначала. Мы переделали интерфейс и кое-что поменяли в контроллере.
Глаза Владимира Борисовича привыкли к свету в достаточной мере, чтобы оглядеться.
Анютка рядом, смотрит снизу вверх. Глаза счастливые, но складки в уголках губ. Значит, чего-то боялась, но это прошло. Ваня Коротков. Этот наклонил голову, щурится. Переживает собственную близорукость. «Вернее дальнозоркость», — поправил себя президент и глянул на тех, кто поодаль. Лёшка Лосев. Доволен. Руки за спиной, нос вперёд. Победитель. Балтазаров — тот, как всегда. Знал заранее, что всё будет хорошо, и теперь нам всем об этом тридцать раз напомнит. Исаак Лэннинг собственной персоной. Бакенбарды — горизонтально. Похаживает. Ну и Харрис, конечно. Мрачный прорицатель. Неизвестно, мол, каким поражением обернётся эта ваша победа. «Они не просто так собрались, — понял президент. — Не просто для того, чтобы дождаться, пока меня включат. Любопытно».
— Вы решили устроить выездное госпитальное заседание комитета? — съязвил он. — Все в сборе. Кворум.
— Володя, я здесь останусь, так и знай, — безапелляционно заявила Анна Волкова, с тревогой заглядывая в глаза мужа, для чего ей пришлось приподняться на цыпочки.
— Вообще-то срочной необходимости нет, — осторожно заметил Лосев, — Но…
— Я понимаю, Лёша, понимаю. Но вам придётся смириться с присутствием на заседании моей жены, поскольку выдворять её я не стану и вам не позволю. И ещё. Скажет мне, наконец, кто-нибудь, что с моим сыном?! Рэтклифф…
— Рэтклифф не смог, — поспешил успокоить выздоравливающего больного Лосев. — Вы с Гэмфри подоспели вовремя. Если бы не стрельба охранника…
— Что с ним? Я надеюсь, Морган удержался в рамках?
— Да. Этот охранник… Зовут его Клод. Он рвался поговорить с тобой, но мы решили сначала спросить тебя.
— Что тут спрашивать? Конечно, мне нужно поговорить с ним. Вина его сомнительна. Что об этом… мм-м… инциденте думает Гэмфри?
— Они долго беседовали с Клодом. И я знаю, о чём ты. Действительно, Морган со своим карабином…
— Ладно, это потом. Вы всё время увиливаете от ответа. А я ведь прямо спросил: что с Сашей?
— Очень сложно в двух словах рассказать, что натворил твой сын на пару с Джеффри Морганом, но я попробую, — смакуя каждое слово, проговорил глава Сектора Планетологии. — Тем более что я готов разделить ответственность за его поступки, да и тебе, господин президент, пожалуй, придётся поучаствовать. Они подошли к указанной тобою точке на «Улиссе», оставили корабль на орбите, а вместо него пустили к поверхности гравитационный призрак. Твоя же придумка? Что? В соавторстве с Сашей? Хорошо, слушай дальше. Сами они пошли к поверхности на ботах.
— Мальчишки, — проворчал Владимир Борисович.
— Ты сам был не лучше, за что и получил в награду кресло, — напомнил Алексей Мстиславович. — Если бы они этого не сделали, всё могло закончиться банально — аварией полярной энергостанции. И мы бы долго пытались разобраться в причинах чрезвычайного происшествия, но твой сын вместе с отпрыском Моргана сунулись прямо в эпицентр. Говорят — случайно получилось. Но как тогда объяснить то, что их вдвоём однажды уже ловили в двух километрах от этого самого места больше десяти лет назад? А после, лет пять спустя, практикант Сектора Планетологии Морган в нарушение всех запретов пытался ковырять там базальт в одиночку, но сломал бур. Такая настойчивость подозрительна, господин президент, и указывает на умысел. Однако на сей раз им всё-таки удалось проникнуть в подземную пустоту.
— Там была пустота? В древней лаве? — живо спросил Володя.
— Подповерхностная пустота, довольно обширная, сформированная искусственно — гравитационным способом. Каверна. И в ней — остатки древней Планетарной Машины. Не нашей, естественно. Точнее пока говорить рано, в каверне Волкова — Моргана Швыдкой пока копается и провозится он, я думаю, долго. Кстати, господин президент, пора выделить ареопалеологов в отдельный сектор, потому что управлять Фёдором Семёновичем мне не под силу. Пусть сам за свои фокусы отвечает.