Борис Флоря – Польско-литовская интервенция в России и русское общество (страница 76)
Все сказанное позволяет характеризовать политику Сигизмунда III по отношению к России как непродуманную, основанную на нереальных представлениях, преследовавшую цели, недостижимые при использовании применявшихся средств и методов. Особым предметом для исследования могло бы служить выяснение того, в какой мере на выбор данной политической линии оказали влияние симпатии короля и его наиболее близких советников к абсолютизму испанского типа.
Избранная польским монархом политика (помимо того, что она была нереальной) находилась в резком противоречии с основными тенденциями развития русского общества в годы Смуты, когда все более прочно утверждалось представление, что важные политические решения могут приниматься лишь по соглашению со «всей землей» — собранием политических представителей основных «чинов» русского общества — и с его санкции. Попытки игнорировать роль «всей земли», не считаться с ее интересами закономерно привели Сигизмунда III к конфликту с русским обществом, сплотившимся для отпора его политике.
Весной 1611 г. областные и городские «миры» России вступили в переговоры между собой, достигли общей договоренности, приняли решение о совместном выступлении против главы Речи Посполитой — Сигизмунда III и сотрудничавшего с ним боярского правительства в Москве и успешно его осуществили.
Особенностью данной исторической ситуации было то, что этот всплеск активности сословных и межсословных объединений русского населения произошел не в результате осознания ими своих интересов после контактов с более развитым сословным обществом Речи Посполитой, а как их реакция на действия пытавшегося овладеть русским троном иноземного правителя, пытавшегося распоряжаться судьбами страны, игнорируя перемены, происшедшие в жизни русского общества в годы Смуты, рассматривая население России как безликую массу людей, покорно подчиняющуюся вышестоящим приказам.
Весной 1611 г. стал ясным полный провал восточной политики Речи Посполитой в плане достижения ее наиболее далеко идущих стратегических целей — подчинения Русского государства польско-литовскому политическому влиянию. Ответственность за такой исход событий несут король Сигизмунд III и его советники. Именно избранная ими линия действий привела к тому, что русское общество сплотилось для борьбы с Речью Посполитой. Хотя вплоть до заключения в 1619 г. Деулинского перемирия часть правящих кругов Речи Посполитой питалась иллюзиями, что ход событий еще можно изменить, в конечном итоге и для них стала ясной нереальность таких представлений. Характерно, что, когда в начале 30-х гг. XVII в. началась очередная война между Россией и Речью Посполитой, с польско-литовской стороны не было предпринято никаких попыток побудить русское общество подчиниться власти «обраного царя московского» Владислава, который тем временем занял польский королевский трон.
Приложение.
Образ поляка в древнерусских памятниках о Смутном времени
При изучении истории межэтнических отношений обоснованно уделяется особое внимание изучению этнических стереотипов, сложившихся в сознании того или иного народа определенных устойчивых представлений о другом народе. Их исследование необходимо уже хотя бы потому, что (независимо от их соотношения с реальностью) эти стереотипы не могут не налагать сильный отпечаток на поведение тех людей, в сознании которых они присутствуют. Среди таких стереотипов, присутствовавших в сознании русского общества ХVІ–ХVІІ вв., наиболее важное место занимали представления о главных западных соседях России — поляках, мощным толчком для формирования которых послужили контакты населения России и Речи Посполитой в годы Смуты.
В отечественной литературе изучению стереотипов поляка до недавних пор не уделялось значительного внимания. В настоящее время положение изменилось. Появились работы, в которых мы находим удачную характеристику главных черт образа поляка в сознании русского общества XVII в., основанную на изучении не только источников, созданных в сравнительно образованной среде (литературных произведений), но и фольклорного материала[1343]. Удачное решение этой основной задачи позволяет, как представляется, пойти при изучении темы несколько дальше и попытаться реконструировать процесс формирования стереотипа и одновременно попытаться выяснить особенности его функционирования в сознании разных кругов русского общества.
Прежде чем переходить к рассмотрению темы, следует сделать одну существенную оговорку, касающуюся самого определения предмета исследования. Анализируемый в работе стереотип может рассматриваться как стереотип «поляка» лишь со значительной долей условности.
В нашем распоряжении вовсе нет свидетельств, которые позволили бы говорить о каких-то отличиях «поляка» в сознании русского общества от других обитателей Речи Посполитой. Правда, в большинстве источников для обозначения жителей этого государства употребляется два разных термина: «поляки» и «литва» (или «польские и литовские люди»), однако в научной литературе уже отмечено, что авторы времени Смуты не видели между этими терминами никакой разницы[1344], они выступали в одном и том же контексте, сопровождались одними и теми же эпитетами и, скорее всего, воспринимались как синонимы. Кроме «поляков» и «литовцев» в границах Речи Посполитой проживали в немалом количестве предки современных украинцев и белорусов — «русский народ», по терминологии того времени, которые говорили на языке, сходном с языком жителей России, и исповедовали ту же веру. Среди жителей Речи Посполитой, появившихся на русской территории в годы Смуты, таких людей было немало. Один из польско-литовских гетманов тех лет, Ян Петр Сапега, писал в начале 1611 г.: «У нас в рыцарстве большая половина русских людей»[1345]. Но об участии в событиях Смуты «русских людей» из Речи Посполитой в дошедших до нас памятниках не говорится ничего. С редкой последовательностью пришедшие из Речи Посполитой войска именуются как «польские» или «литовские» люди, с которыми, как мы увидим далее, у жителей России нет и не может быть ничего общего. Буквально несколько единичных упоминаний нарушают эту общую картину[1346], показывая, что в России знали о том, что в Речи Посполитой живут не только «поляки» и «литовцы», но и «русские люди», но о какой-либо их роли в событиях Смуты никак и нигде не говорится.
Единственная группа населения Речи Посполитой, которая подчас фигурирует в памятниках как участник событий Смуты в одном ряду с «поляками» и «литовцами», — это запорожские «черкасы»; но в этом ряду они никак не выделяются, а подчас и сами запорожцы в русских текстах этого времени определяются как «литва»[1347].
Первая группа памятников, отразивших представления о поляках в русском обществе в начинавшуюся эпоху Смуты, возникла сразу после переговоров в Москве и убийства Лжедмитрия I в мае 1606 г. Речь должна идти прежде всего о документах, исходивших от нового правительства царя Василия Шуйского, которые должны были утвердить и в России, и за ее пределами угодное русским правящим кругам представление о событиях, предшествовавших перевороту, и роли в них поляков. Это целый ряд грамот, рассылавшихся из Москвы на места в первые месяцы после переворота. К грамотам неоднократно прилагались документальные приложения — переводы документов, найденных в покоях Лжедмитрия. Среди них видное место занимали так называемые «речи Бунинских» — польских шляхтичей, принадлежавших к близкому окружению Самозванца, арестованных и допрошенных сразу после его убийства. В известном нам виде эти «речи» следует рассматривать не как запись реальных показаний, а как часть агитационной кампании русского правительства. К ним примыкает и такой несколько более поздний источник, как совместная грамота патриархов Гермогена и Иова, разрешавшая москвичей от греха их участия в приходе к власти Лжедмитрия I.
К этой группе документальных источников следует присоединить и литературное произведение — повесть «Како отмсти», написанную также сразу после событий неизвестным монахом Троице-Сергиева монастыря с использованием первых правительственных грамот и, вероятно, по правительственному заказу[1348]. Стоит отметить, что повесть эта в дальнейшем получила известное распространение и в несколько переработанном виде вошла в состав возникшего в 20-е гг. XVII в. так называемого «Иного Сказания» — одного из наиболее известных памятников о Смутном времени.
Распространить эту версию событий за пределами России, прежде всего в Речи Посполитой, должны были послания собора русских-епископов кн. К. Острожскому, главе православного населения в Речи Посполитой, которое не приняло Брестскую унию, и направленные в это государство послы кн. Г. К. Волконский и дьяк А. Иванов (соответствующие инструкции были им даны в мае 1606 г.).
В. В. Мочалова, рассматривая польскую тему в русских памятниках второй половины XVI в., справедливо отметила, что житель Речи Посполитой = «литва» или «поляк» (хотелось бы еще раз подчеркнуть, что между ними не делалось какого-либо различия) выступает в этих памятниках как носитель чуждой (и неправильной) веры[1349]. О представлениях о возможном характере такой веры речь специально пойдет дальше. Здесь же хотелось бы отметить, что новой чертой образа поляка, проявившейся впервые именно в этих текстах, является его желание навязать русским эту свою «неправильную» веру. Правда, в «речах» Бучинских и первых грамотах Василия Шуйского Лжедмитрий I выступал в роли главного злодея, который «всех крестьян хотел от Бога отвесть», а «поляки» фигурировали скорее в роли советников и соучастников его замыслов[1350], но уже в послании собора епископов кн. К. Острожскому сама инициатива таких замыслов была приписана политическим руководителям Речи Посполитой — королю и панам-раде, которые «приводили того богоотступника Гришку Отрепьева к присязе при папежеве легате на том, что ему истинная… непорочная хрестиянская вера соединачить с Римскою верою», отправили его в Россию с войском «на разрушение истинные… православные веры християнские»[1351]. Далее в том же послании указывалось, что придя в Москву, Лжедмитрий «со всеми поляки и с Литвою» хотел «престолы в Божиих церквах разорити, а Римские костелы поделати, езувитов с собою многих привели и расписали кому где быти»[1352]. Таким образом, пришедшие с Лжедмитрием обитатели Речи Посполитой хотели навязать русскому народу католическое вероучение — «веру костела римского».