Борис Флоря – Польско-литовская интервенция в России и русское общество (страница 39)

Из этого круга текстов резко выделяется составленная в среде смоленских дворян «Повесть о победах Московского государства». В ней «государевы бояре и ближние люди», приложившие руку к отстранению Шуйского, охарактеризованы как люди, находящиеся во власти дьявола, подобные Иуде[689]. Этот текст заставляет вспомнить словаки. С. И. Шаховского: «Смоляне же о том немало в тайне поскорбеша, а пособие учинити не возмогли»[690]. Очевидно, среди находившихся в Москве смольнян произошел раскол: часть из них отъехала в лагерь к гетману Жолкевскому, а другая до конца сохраняла верность своему царю.

Таким образом, хотя в собрании участвовали лишь находившиеся в Москве бояре, дети боярские и московский посадский «мир», в глазах современников оно было представителем «всей земли», вполне правомочным решать вопрос о судьбе избранного царя.

О том, что происходило на собрании у Арбатских ворот, краткое сообщение имеется только в «Новом летописце». Патриарх Гермоген и «немногие бояре» (очевидно, те, кто принадлежал к близкому окружению царя) пытались возражать против низложения Шуйского, но вынуждены были уступить давлению остальных участников собрания.

Изложение решений собрания у Арбатских ворот одновременно с их мотивировкой находим в грамотах, рассылавшихся из Москвы по городам[691]. Характерно, что решение об отстранении царя Василия от власти не сопровождалось ссылкой на какие-либо недостойные поступки царя. Просто говорится, что «всяких чинов люди всего Московского государства… услыша украинных городов ото всяких людей», что царя Василия «на Московском государстве не любят и к нему, государю, не обращаются и служить ему не хотят», постановили «бить челом» ему, «чтоб государь государство отставил для междоусобныя брани». Таким образом, достаточным основанием для низложения правителя было то, что часть его подданных — жители «украинных городов» (очевидно, прежде всего рязанцы) не хотят видеть его на троне. Такое обоснование решения о низложении царя говорит о глубоком падении авторитета носителя высшей государственной власти.

Вежливые обороты грамот о «челобитье всех чинов» царю Василию лишь маскируют для их читателя принятое решение о его низложении. В этом отношении гораздо более прямо и определенно решения совещания были сформулированы в составленном тогда же тексте присяги о временном подчинении (до появления нового царя) «всех чинов» Боярской думе как высшему органу государственной власти[692]: «Бывшему государю… Василию Ивановичу всеа Русии отказати и на государеве дворе не быти и вперед на государьстве не сидети». Таким образом, независимо от реакции царя на «челобитье» он должен был быть лишен трона. Одновременно братья царя, Дмитрий и Иван, должны были оставить свои места в Боярской думе («с бояры в приговоре не сидети»). Вместе с тем собрание готово было предоставить бывшему царю и его братьям гарантии безопасности («и нам над государем и над государынею и над его братьями убивства не учинити и никаково дурна»).

Последующие события в разных источниках описаны по-разному. Если составитель «Нового летописца» стремился (хотя и не прямо) зародить у читателя сомнения в законности действий противников Шуйского, то неизвестные составители разрядных записей, напротив, описывали события, последовавшие за принятым на собрании решением, так, чтобы у читателя не было никаких сомнений в том, что все протекало законно и по обоюдному согласию сторон. Согласно этому источнику, с просьбой оставить трон к царю Василию направились «патриарх со всем собором да бояре князь Иван Михайлович Воротынской да Федор Иванович Шереметев и по прошенью всех людей Московского государства царь Василей государство отставил и съехал на свой двор». Одновременно «бояре ему и все люди крест целовали по записи, что над ним никакова дурна не учинити и тесноты никакой не делать»[693]. Составитель «Карамзинского хронографа» Баим Болтин ничего не знает о крестоцеловании, но в остальном рисует происходящее аналогичным образом: царь «по боярскому и всея земли челобитью и совету Гермогена патриарха… государство оставил»[694]. Такое освещение событий восходит, как представляется, к официальным грамотам о низложении Шуйского[695].

Сообщения других источников рисуют существенно иную картину. Так, согласно «Новому летописцу», действительно к царю Василию с собрания у Арбатских ворот был послан кн. Иван Михайлович Воротынский, но вместе с ним к царю отправились «заводчики», т. е. те дети боярские во главе с Захарием Ляпуновым, которые первыми потребовали его низложения. Они «царя Василья и царицу сведоша с престола» — очевидно, против их желания. Составитель «Нового летописца» подчеркивает, что патриарх Гермоген не имел отношения к этому «злому совету»[696]. В «Бельской летописи» также читаем, что, когда царь Василий в ответ на обращение к нему кн. И. М. Воротынского отказался оставить трон, тогда «ево с царства ссадили»[697].

По-видимому, именно эта, вторая версия соответствует действительной картине событий. В этом следует искать объяснение того, почему создатели летописных текстов ничего не знают о «записи» с гарантиями безопасности для Шуйского. Вероятно, запись эта утратила свою силу, когда царь отказался оставить трон по своей воле.

В связи с низложением царя Василия в двух наиболее авторитетных повествованиях о Смуте — «Новом летописце» и «Сказании» Авраамия Палицына — рассказывается одна и та же история, пользующаяся доверием у исследователей. Согласно этому рассказу, выступлению детей боярских против царя Василия предшествовала их негласная договоренность с пришедшими под Москву сторонниками Лжедмитрия II об одновременном низложении обоих соперничающих правителей. Когда на следующий день после низложения Шуйского представители сторон встретились у Данилова монастыря, сторонники Лжедмитрия II «посмеяшеся московским людем и позоряху их» и категорически отказались низлагать своего правителя[698].

Принять эту историю за действительный факт мешает то обстоятельство, что о такой договоренности ничего не знают ни приближенный Яна Петра Сапеги, составлявший дневник его похода, ни служивший в войске Сапеги ротмистр Й. Будзила. Записи в дневнике Я. П. Сапеги рисуют иную картину событий. Под 26 июля (н. ст.) в дневнике отмечены лишь стычки под стенами столицы. 27 июля, узнав о начавшихся в Москве волнениях, Лжедмитрий II отправил туда грамоту, адресованную «всем боярам и миру» с предложением прекратить сопротивление и подчиниться его власти. Вечером из Москвы к войску Лжедмитрия II вышло двое думных бояр, сообщивших о низложении Шуйского и временной передаче власти в руки Боярской думы. «Когда наши подъехали к самым воротам, — записано в дневнике, — Москва обращалась с ними любезно, стрелять не приказали. С нашими здоровались и вечером просили к себе, обещаясь завтра вступить с нами в переговоры». 28-го Лжедмитрий II, ожидая начала переговоров, поехал сам утром к Москве, но другая сторона переговоров вести не стала, а вместо этого последовало обращение к сопровождавшим Самозванца русским людям: «Мы своего царя сбросили, (так) сбросьте и вы своего». После полудня московские пушки стали стрелять по тем местам, где ездил Лжедмитрий II[699]. Из контекста повествования ясно следует, что после низложения Шуйского Самозванец рассчитывал на подчинение Москвы его власти, и последовавшее заявление оказалось и для него, и для его гетмана Я. П. Сапеги неприятной неожиданностью. Как представляется, данным этого современного событиям и хорошо информированного обо всем, что происходило в лагере Лжедмитрия II, источника, следует отдать предпочтение.

Вместе с тем это не означает, что история, рассказанная А. Палицыным и составителем «Нового летописца», должна рассматриваться как плод вымысла этих авторов. По-видимому, на собрании у Арбатских ворот в качестве одного из аргументов в пользу низложения царя Василия приводился тот довод, что в этом случае сторонники Лжедмитрия II также откажутся от своего царя. Неслучайно в грамотах, сообщавших о низложении царя Василия, говорилось, что, пока он сидит на троне, его противники «к Московскому государству не обращаются», а когда он уйдет, то «б все были в соединенье и стояли за православную крестьянскую веру все заодно». Но задуманный план оказался нереализованным: сторонники Лжедмитрия II отказались его низложить. Тем самым один из важных доводов в пользу детронизации царя Василия терял силу, его положение объективно улучшалось, и появлялись возможности для его возвращения к власти.

Некоторые сведения о попытках царя Василия вернуть себе трон обнаруживаются в записках С. Жолкевского. По его словам, Шуйский, хотя и находился на своем дворе под стражей, имел возможность поддерживать связь со своими сторонниками в столице[700]. Как рассказывал гонец гетмана в лагере под Смоленском, для надзора за низложенным правителем к нему приставили двоих бояр — Лыкова и Нагого[701]. Как следует из доноса, поданного после принесения присяги на имя королевича Владислава, боярин кн. Борис Михайлович Лыков был одним из наиболее близких к царю Василию людей среди членов Боярской думы[702], и через него эти контакты и могли осуществляться. А бывшие приближенные Шуйского, возвышенные им, готовы были содействовать его возвращению к власти («чтоб опять сидеть на Москве»), В доносе названы их имена: кн. Данило Мезецкий, Измайловы, Василий Борисович Сукин, постельничий бывшего царя Иванис Григорьевич Адодуров и некоторые другие[703]. Кроме того, по словам Жолкевского, Шуйский пытался привлечь на свою сторону стрельцов, которых, по его оценке, в Москве было около 8 тысяч[704]. В связи с этим стоит вспомнить о том, что царь Василий в 1609 г. освободил стрельцов от уплаты судебных и части торговых пошлин[705]. Поэтому у него были известные основания надеяться, что стрельцы могут выступить в его защиту.