Борис Флоря – Польско-литовская интервенция в России и русское общество (страница 10)
Уже в 90-е гг. XVI в. в документах, составленных в казацкой среде, запорожцы называют себя «людьми рыцерскими», «рыцарством запорожским», «рыцарством войска запорожского»[146]. В 1602 г. один из казацких гетманов, Иван Куцкович, писал, что заслуги запорожцев стоят выше, чем заслуги других «рыцарских людей», так как они не требуют жалованья за свою службу. От имени запорожского войска он выражал надежду, что, принимая во внимание их заслуги, король, расположенный к «рыцарским людям и готовый их защищать», должен «облагородить» (
Разумеется, несмотря на тесные контакты между Доном и Запорожьем и совместные действия отрядов запорожских и русских казаков во время Смуты, все то, что характеризует взгляды запорожцев, нельзя механически переносить на русских казаков.
Так, исследователям русского казачества не удалось обнаружить такие заявления русских казаков, которые отражали бы притязания на положение, сходное с положением русского дворянства. Кроме того, в отличие от запорожцев, до наступления Смуты у русских казаков не было возможностей настаивать на каких-то правах, которые они могли бы реализовать на русской государственной территории.
Вместе с тем проведенный А. Л. Станиславским тщательный анализ свидетельств источников о действиях русских казаков в годы Смуты показал, что казаки стремились объединить свои отдельные отряды — станицы — в «великое войско», которое бы подчинялось своим выборным предводителям и могло ставить условия центральной власти[148]. Казаки считали себя людьми, несущими важную для страны «службу», за которую им полагается ежегодное денежное жалованье и ежемесячный корм[149]. Для получения этих средств казаки считали себя вправе требовать передачи им в «приставства» те или иные территории, а то и сами, не дожидаясь соответствующих санкций, реализовывали свои требования на практике. В качестве «приставств» могли выступать не только черные и дворцовые, но и частновладельческие земли и даже города. Иногда дело ограничивалось присылкой казацких послов за собранным кормом, но чаще казаки брали и сам сбор доходов в свои руки[150]. В 1615 г. пришедшее под Москву казачье войско добивалось вместо жалованья передачи ему в «приставство» территории Северских городов[151].
На основании вышесказанного можно сделать вывод, что казаки, принявшие участие в политической борьбе, развернувшейся на территории России в годы Смуты, и представители социальных низов и разорившегося мелкого дворянства, вступавшие в состав казачьих отрядов, не ограничивались стремлением захватить добычу и расправиться с теми представителями правящей элиты, которых они считали врагами казачества. Они, как и запорожцы, хотели добиться признания за собой высокого и почетного положения в обществе, какое им, по их представлениям, полагалось как людям, несущим важную военную службу. При выдвижении таких требований интересы казачества входили в противоречие и с интересами государственной власти, и с интересами дворянства.
Хорошо известно, что Смута началась с восстания населения южных окраин против центральной власти в Москве. Неудивительно поэтому, что в исследованиях по истории Смутного времени особенностям жизни населения в южных регионах Русского государства было уделено серьезное внимание. Особенности положения и образа жизни отдельных социальных групп населения региона были обстоятельно рассмотрены С. Ф. Платоновым, который предложил и свой ответ на вопрос, почему именно с этими территориями оказалось связано начало Смуты[152]. В сравнительно недавнее время к рассмотрению этой проблематики возвратился Р. Г. Скрынников, сумевший использовать ряд материалов, оставшихся неизвестными С. Ф. Платонову[153].
Социальные отношения в южных регионах России существенно отличались от социальных отношений на соседних украинских землях Речи Посполитой. В Среднем Поднепровье последняя четверть XVI — первые десятилетия XVII в. были временем формирования здесь крупного феодального землевладения. Именно поэтому очень рано здесь выступления казачества стали сливаться с выступлениями крестьян против утверждения в регионе крепостнических порядков. В южных регионах России положение было принципиально иным. Никакого крупного землевладения здесь не было. Дети боярские обычного для центральной части государства типа составляли в среде местного населения очень незначительную прослойку. Подавляющая часть местных детей боярских имела небольшие земельные наделы, состоявшие частично из нераспаханных целинных земель, крестьян у них не было, и они обрабатывали свои наделы собственным трудом. Они были не в состоянии нести конную службу и являлись на смотры пешими с пищалями. К тому же набирались они часто не только из детей боярских, но и из местных крестьян и казаков. Такие помещики отличались от других служилых людей только большим размером земельных наделов[154].
Служилые люди по прибору составляли на южных землях слой гораздо более многочисленный, чем в более северных уездах Русского государства. К числу таких служилых людей принадлежала, в частности, основная масса населения поставленных на Диком поле крепостей. Наряду с имевшимся и в других регионах стрелецким войском (по сравнению с другими уездами здесь более многочисленным) на этих территориях в состав служилых людей по прибору входил и многочисленный слой «сторожевых» и «полковых» казаков, которые должны были нести сторожевую службу и быть готовыми к отражению постоянных нападений татар[155].
Если дворянские корпорации юга России в ряде случаев могли пополняться за счет казачьих и крестьянских детей[156], то слой служилых людей по прибору поглощал многочисленных беглых крестьян и холопов, искавших себе на южных окраинах лучшей доли. Сам статус служилых людей по прибору на юге России был таким же, как и в других регионах: они освобождались от несения тягла и получали за службу земельные наделы и жалованье. Особенности положения на юге состояли в том, что служилые люди по прибору составляли здесь особенно значительную часть населения, а сами эти люди, искавшие себе лучшей доли в условиях полной опасностей жизни на Диком поле, придавали особое значение своему статусу как гарантии освобождения от тягла и «работ». Кроме того, следует принять во внимание наличие постоянных контактов между «служилым» и «вольным» казачеством (часть служилых казаков была вольными казаками, перешедшими на царскую службу[157]), таким путем в среду служилых людей юга должны были проникать именно в это время формировавшиеся в казацкой среде представления о том, какое видное и почетное место в обществе должно принадлежать людям, которые с оружием в руках защищают от «бусурман» христианский мир.
Высказанные соображения, как представляется, подкрепляют точку зрения С. Ф. Платонова о крайне отрицательной реакции служилого люда юга на решения московской власти о заведении в южных уездах «государевой десятинной пашни», которую служилые люди должны были обрабатывать[158]. Как правильно отметил С. Ф. Платонов, дело было не только в необходимости затрачивать труд и время на работу на «государевой» земле, введение отработочной повинности ставило под вопрос особый социальный статус служилых людей по прибору, которому жители юга придавали особенное значение и ради приобретения которого многие из них и переселились на южные окраины. Неудивительно, что весь этот служилый люд проявил готовность с оружием в руках поддержать Самозванца, обещавшего освободить его от этой повинности.
Восстание на юге сыграло роль толчка, который привел в движение серьезные противоречия, созревшие в отношениях между социальными слоями и региональными группами русского общества на протяжении второй половины XVI — начала XVII в. Эти противоречия могли проявиться с особенно большой силой, так как, как попытался показать автор настоящей работы, государственная власть своей политикой серьезно ослабила традиционные механизмы влияния социальных верхов общества на стоящие ниже на лестнице социальной иерархии слои населения.
Речь Посполитая на пути к интервенции
Прежде чем рассматривать вопрос, как у руководящих кругов Речи Посполитой сложилось решение вмешаться в русские дела, следует выяснить, каковы были представления политически активной части польско-литовского дворянства о целях политики Речи Посполитой по отношению к России и путях их достижения. Представления эти сформировались задолго до наступления в России Смуты в эпоху длительных вооруженных конфликтов времени Ливонской войны.
Русское государство воспринималось в Речи Посполитой как серьезный и опасный противник. В войнах ХV–ХVІ вв. это государство отобрало у одной из главных частей Польско-Литовского государства — Великого княжества Литовского — ряд его восточных областей — Смоленщину и Северскую землю, а русские правители заявляли о своих правах на другие восточнославянские земли, входившие в состав как Великого княжества Литовского, так и Польского королевства. Между двумя государствами не было постоянного мирного договора, а существовали только соглашения о перемирии.