Борис Дубровин – О годах забывая (страница 40)
Человек не всегда властен над движением своей души, еще меньше он властен над выражением своих глаз. И мы почти не умеем видеть себя со стороны. А взгляд Нины в эти секунды сиял светом рампы, отблеском сотен восторженных глаз, которые улыбались ей. Душой она была на сцене, а глаза ее, лучистые, почти влюбленные, были обращены на Александра Александровича. Было отчего впасть в заблуждение и ему.
— Вот посмотрите, — он снял со стены и подал ей иконку, — шестнадцатый век. Гордость моей коллекции.
Подавая иконку, он вольно или невольно коснулся горячей руки Нины и потому отошел и сел за письменный стол, удерживая себя от порыва. Сев за стол, он проглотил слюну, указательным пальцем левой руки поправил очки, воровато стрельнув глазами в сторону кровати, застланной тканевым белым покрывалом, с двумя подушками, положенными друг на друга.
Чтобы Нина скорее освоилась, он подошел к простенькому буфету и, доставая две чашки и сахарницу, глянул в прямоугольное зеркальце, которое заменяло внутреннюю стенку буфета. Горько было и мельком увидеть свое нескладное лицо, маленькие глазки. Даже сквозь затемненные стекла очков он уловил их маслянистый блеск. Вздохнув, достал ложки.
Нина рассматривала иконку. Ничего в ней не понимала, не постигала красоты, скрытой от нее и доступной Александру Александровичу. Она увидела, как несуетливо двигается по комнате Александр Александрович, как он поставил на электрическую плитку небольшой чайник. Порадовалась, что он при ней еще ни разу не закурил, хотя в пепельнице, придвинутой вплотную к затейливому чернильному прибору с однокрылым голым мальчиком, были вмяты выкуренные, недокуренные и едва начатые папиросы. Письменный стол, буфет, книги, иконки, тяжелый шкаф, двуспальная кровать. На столе лампа с матерчатым ветхим блекло-зеленым абажуром.
— Спасибо, Александр Александрович! — Нина вернула иконку и подошла к лампе.
— А не угодно ли полистать книгу?
— Спасибо! А вы здесь, за этим столом, трудитесь?
— Да… Собственно, присаживаюсь, чтобы записать. А обдумываю на ходу, в депо, на занятиях кружка.
— Мне очень понравилось, как вы читали в последний раз со сцены. А как вам хлопали!
Александр благодарно кивнул.
— Ну, прошу к столу. Конечно, приятно было бы, если бы любящие женские руки сервировали этот скромный стол, но, увы…
В маленьком городе большие секреты долго не держатся. И разрыв Сморчкова с женой, ее отъезд к родным с сыном — все это не раз обсуждалось и среди участников кружка самодеятельности. Говорили, взял он необразованную женщину с ребенком, она ему — не пара. Поглядывали на Нину со значением. Да она и сама гораздо раньше, чем об этом заговорили, почувствовала, как Александр Александрович ее отличает. Он и на выступлениях кружка находил ей такое место в программе, чтобы обеспечить успех. Он мотался по городу, бывал в отделе культуры горисполкома, «выбивая» ей деньги на костюмы для новых танцев. А с каким уважением, прямо почтением, с какими паузами объявлял он о ее выступлении. Были и другие приметы, говорящие о его серьезных и немалых намерениях. Да и это приглашение к себе домой…
Александр Александрович придвинул ей фаянсовую чашку, налил чая, угадав: крепкий не любит.
— Вот сахар, конфеты, хлеб и масло. Разрешите, я вам бутерброд сделаю. — И, не дожидаясь ответа, ловко отрезал кусок белого хлеба, намазал маслом, положил на блюдце около Нины.
— Извините, я без сахара.
— Почему же? Сахару предостаточно! В нашем пограничном городе снабжение вполне приличное.
— Не потому. Но хочется.
— Ну и прекрасно, перед вами конфеты, Ниночка.
— Нет, я так… — было неловко сказать, что из-за диабета не может пить чай с конфетами.
— Неужто вы, такая цветущая и стройная, боитесь поправиться? Вам еще ой как рано об этом заботиться! Вы и так — как струнка. А когда перед дверью пальцами прошлись по шляпкам гвоздей, ну словно по кнопкам гармони!.. Мне даже почудилось, точно моя дверь запела, зазвенела под вашей рукой.
— Ну что вы, Александр Александрович! — Ей было чрезвычайно приятно слышать его слова, изысканные фразы.
Почувствовав ее смущение, он наугад включил радио, песня кончалась, однако мелодия показалась знакомой, и он, чтобы как-то развлечь Нину, проговорил:
— По-моему, это песня «О годах забывая», Я впервые услышал ее в день вашего возвращения после победы на смотре. Может быть, потому и запомнил ее.
— «О годах забывая»?
— Да, мне запомнились слова; сейчас я, секундочку…
— Неужели, вы с одного раза запомнили?
— Что ж удивительного? Владимир Яхонтов — вы знаете, это мой кумир — огромные куски запоминал. Всего «Евгения Онегина» наизусть знал. А как читал! Зритель видел то, что читал Яхонтов! Как же для этого, надо было видеть самому чтецу!.. Так вот слова этой песни; читаю лишь то, что мне запомнилось. — Простым непритязательным словам песни Александр Александрович придал какой-то свой добавочный смысл, как бывает в разговоре по душам:
— Вы так опечалились, Александр Александрович?
— Нет, нет, ничего, ничего… Прошу вас, пейте чай как и с чем вам угодно. Пожалуйста!..
Приятно вился пар над фаянсовой чашкой, теплел голос Александра Александровича:
— Нина, я чувствую, вы все время настороже. Но разве я посмею вас обидеть или воспользоваться вашей доверчивостью? Не бойтесь меня, а выслушайте внимательно.
— Я вас слушаю очень внимательно, — сказала она, встала, включила лампу так запросто, словно делала это всегда.
Его узкий лоб и жесткие бурые волосы в свете настольной лампы приобрели несколько призрачный оттенок. Очки показались более затемненными, какая-то таинственность пролилась в комнату сквозь блекло-зеленую ткань ветхого абажура.
— Я слушаю вас, Александр Александрович! А лампу включила, чтобы лучше видеть вас.
Пауза затягивалась.
— Нина, вот вы так естественно включили лампу… меня согревает ее свет, будто он принадлежит вам, вашей душе.
— Как вы красиво говорите! Вы, наверное, и чувствуете красиво!
— Мне трудно самому давать оценку своим восприятиям, поэтому благодарю вас за похвалу. Боюсь, я не очень достоин ее. Но позвольте продолжить. — Он долил ей чаю, поставил чайник на плиту. Прислушался, как он изредка стал посвистывать.
— Нас несет время сквозь жизнь, Нина. У меня за спиной достаточно разочарований, у вас впереди много хорошего. В вашей власти избрать свою судьбу. Я пригласил вас домой, чтобы здесь поговорить о самом главном для себя, о создании семейного очага. Не сердитесь на меня за некоторую осведомленность относительно ваших сердечных дел. Я знаю, помощник машиниста — женатый Бусыло — ухаживает за вами. Не сердитесь, но мне больно видеть его разнузданную шкиперскую бородку, его водянистые рыбьи, холодные глаза и квадратную физиономию рядом с вами. Это услужливый, беспринципный человек, созданный для побегушек. Его угодливость, видимо, рассмотрели и вы сами, иначе вы бы так резко не поссорились с ним семь дней назад, когда он неподалеку от танцплощадки посмел вас обнять. Так отрицательно о нем говорю потому, что и вы не думаете о нем положительно. А его друг — Левушка Зернов тоже пытался обольстить вас. Но ни его козлиная бородка, ни звание машиниста не помогли. Я знаю, как вы его отбрили. Но именно ваше объяснение с ним ускорило нашу встречу и приблизило этот столь интимный разговор. По нескольким деталям, приведенным мною, вам ясно, насколько я осведомлен о ваших сердечных делах. Вы знаете, я искренне ценю ваше дарование — вашу непринужденную грацию в танце. Вот почему считаю невозможным более таиться. Впрочем, зачем я говорю «таиться»? Вы, полагаю, давно поняли мое к вам отношение, догадались, разумеется, что пригласил вас не столько на чашку чая, сколько для того, чтобы побеседовать о чаше жизни, о том, чтобы она стала единой для нас. Со своей бывшей женой я связан пока лишь формально: через несколько дней брак официально будет расторгнут. Фактически же я давно морально свободен, если вы не испытываете ко мне физического отвращения, если я ничем не обидел вас, то обещаю, Нина, создать вам благополучие, достойное вас.
— Ну зачем вы это говорите, Александр Александрович! Для меня всегда важней всего душа, душа человека!
— Вот именно, душа. Но скажите, разве Михаил Кулашвили обладает душой? Я говорю о возвышенной душе. Разве он сумеет обеспечить вас и семью?
— Я заканчиваю техникум и сама себя обеспечу. Я… я привыкла полагаться на себя, за кого бы я не вышла замуж, на шее мужа сидеть не буду!
— Вы горячитесь, Ниночка. Вы так же горячитесь, когда не получается танец. Но от вашего решения зависит судьба не танца, а жизни. Вытанцуется ли она у вас? Не возражайте, но я…
— Александр Александрович!
— Не прерывайте меня, умоляю вас!.. Вот вы держали в руках иконку богородицы Владимирской. Не уверен, знаете ли вы о ее истории, но красоту ее вы интуитивно чувствуете. А Михаил Кулашвили человек иного круга, иной крови. Не подумайте плохо обо мне, я против любого национализма. Но что вы знаете о Михаиле?
— Позвольте не отвечать вам.
— Нина, вы знаете немного. Родился он в грузинском селе, недалеко от городишка Квибули. Отец его погиб на шахте, когда Михаил был мальчишкой. С десяти лет он пахал, впрягая в плуг быков. Воспитывали его мать и дядя. Да какое это воспитание! Конечно, он работал добросовестно, и к нему сам бригадир обращался, как ко взрослому, по имени и отчеству… Знаете вы, Нина, что он после окончания седьмого класса поступил в школу ФЗУ и стал слесарем. Наверное, Михаил вам хвастался, что на вокзале в Квибули решетка и ступени балкона — его работа.