Борис Дубровин – О годах забывая (страница 35)
— Павлик-то выжил? Жив он?
Лицо Муромцева стало жестким.
— Знаете, еще несколько дней продолжалась борьба за него. Еще несколько дней и ночей он был между жизнью и смертью. По сути, соединив Наталью Ильиничну с Атаханом на всю жизнь, он едва не отдал зм это и свою.
— Выжил, значит?
— Он выжил. Наташа, то есть Наталья Ильинична, вышла замуж за Атахана. Павлика они усыновили… Стойте! — Он хлопнул себя по лбу и поспешно вышел в другую комнату. — Нет, показалось мне… Ха-ха! Склеротик! — Он зазвенел ключами. Ключами от комода. Он вышел снова, расстегнул китель: — Сам я их под папку сунул, вместо того чтобы положить на место… Ну что ж, значит, вам повезло. Сейчас принесу любопытные фотоснимки. А впрочем, вот что, — он взглянул на часы, — не успеем.
— Так вы сперва в училище, Евгений Владимирович?
— Да, вот, — он тыльной стороной руки провел по щекам, — побреюсь и — туда. Вы хотите со мной?
— С удовольствием! Тем более, что вы чего-то не досказали…
— Не возражаете, если перейдем в комнату, я побреюсь. Может, и вы, а? Хотите моей бритвой?
В моем портфеле была неразлучная бритва «Эра». Мы перешли в комнату, я удивился обилию цветов (это увлечение жены), увидел три аквариума. Один шаровидный, другой прямоугольный, а третий — довольно узкий параллелепипед. Подсветка, моторчики для нагнетания воздуха, подогрев. Прихотливые растения. Поразительная чистота воды. «А это моя слабость», — улыбнулся Муромцев.
Из специальной коробочки он достал мелких мотылей и, глянув на часы, сказал:
— Да, завтракать им давно пора.
Пока он кормил рыб, я обратил внимание на книжные полки. Тут были книги по истории, по психологии, русские и западные классики, современные авторы…
— Евгений Владимирович, не томите душу, скажите, что стало с Павликом?
— Павлик стал Павлом. Потом Павлом Атахановичем Байрамовым. Мечта о границе долго оставалась мечтой: здоровье было никудышным. Однако тренировками, самовоспитанием он добился своего. И я имел честь быть одним из его воспитателей.
— Так он окончил…
— С отличием! И служит в Туркмении замполитом на той же заставе, на которой когда-то служил Атахан Байрамов. Я побрился. Гляжу, и вы не отстали. Давайте перекусим и — в училище. А то рыбы уже уплетают, — локтем показал он в сторону аквариума. Окруженные прихотливо изогнутыми растениями, рыбешки пировали около подводных гротов.
Мы наскоро перекусили и вышли из дома. «Волга» повезла нас к училищу. Сидя в машине, Евгений Владимирович задумался. Неловко было его о чем-либо спрашивать. Мы уже приближались к повороту, откуда до училища — рукой подать. И я не выдержал:
— Как бы увидеть его?
— Вчера ко мне в кабинет Павел заглядывал на минутку. Вы его видели, — Евгений Владимирович улыбнулся: — Случайность — пересечение необходимостей.
— Но почему же вы меня с ним не познакомили?
— Извините, это не ключи от комода!.. Байрамов заглянул в самом начале нашей встречи. Вы еще не выбрали себе письмо или телеграмму. Как же я мог знакомить?
— Ну, а телеграмма?
— А телеграмму мне прислал его отец. У меня с Атаханом дружба. Я ему довольно редкую книгу о змеях послал, да и сын Павел заезжал к нему. Вот он и благодарит за сына и за книгу. Хотя за сына мы несколько благодарностей посылали и Наталье Ильиничне.
— А сегодня я не увижу Павла?
— Он заезжал вчера повидаться — традиция. Вчера же он и отбыл на заставу.
Перед воротами училища я распрощался с Евгением Владимировичем.
Ворота, зеленые с красными звездами, словно обложка книги, приоткрылись бесшумно.
«Волга» въехала, ворота закрылись.
О ГОДАХ ЗАБЫВАЯ
I
Под серым небом в калейдоскопе толпы эти двое в плащ-накидках были совсем незаметны. Но их глаза из-под козырьков пограничных фуражек замечали все — движение, одежду, выражение лиц и обрывки многоязыкой речи. Запах угольной гари волновал предчувствием неведомых пространств, а окрик маневрового паровоза на дальних путях напоминал о приближении суровых минут работы. Повторяя очертания паровозного дыма, клубились тучи, придавали стремительность даже неподвижному составу, прильнувшему к бетонной грани перрона. И плащ-накидки за плечами Кулашвили и Никитина реяли подобно крыльям паровозного дыма или крыльям туч. Взгляды их скользили вдоль вагонов. Они оба были здесь и — как бы не были.
Мы неприметны для тех, кому неинтересны. Неприметны, если стараемся не бросаться в глаза. Но тот, кто связан с нами любовью или ненавистью, отыщет нас глазами и в многолюдной толчее. Не потому ли Михаил Кулашвили с Евгением Никитиным, шагая по перрону вокзала, мгновенно ощутили враждебность идущих навстречу Луки Белова и его жены Липы. И все-таки дружелюбие не покидало Михаила. Лишь пролетело в памяти: «Куда лиса, туда и ее хвост». Что ж, он давно испытал на себе, что друга корят в лицо, а врага — за глаза. Вот Алексей Чижиков все говорит в глаза, и капитан Домин не лукавит. А в течение дня сколько встреч, сколько раздумий. Видно, у каждого дня бывает свое младенчество, юность, зрелость и старость. Столько лиц, впечатлений, столкновений, тайных и явных, что, кажется, прожил день — как век. И все-таки ему чем-то не понравилось массивное лицо Луки Белова. Тот, казалось, что-то жевал на ходу.
Михаил Варламович был добрым человеком. Доброта была в его крови, он родился таким.
Это хорошо знал капитан Леонид Леонидович Домин. Не первый год служил в этом городе, не первый поезд зорко проверяли десятки опытных подчиненных ему людей, таких, как Михаил Кулашвили. Но каждый раз жизнь подбрасывала свои «ребусы», а решать их можно было, только понимая тех, кто тебе подчинен.
Настроение у капитана, стоящего поодаль и не видного Михаилу, было неважным. Еще ранним утром заметил исчезновение стрижей — значит, к затяжному дождю. По дороге на вокзал увидел, как под стрехи попрятались воробьи и притихли. Да и паук на паутине около дома ранним утром — примета близкого дождя. Так и оказалось. Собственно, капитан еще за два дня знал о дожде. Клен у его дома прослезился: с черешков листьев, в том месте, где они тянутся от веток, два дня назад показались «слезы». Такая малость — дождь. Подумаешь! Пустяк! А действует!
Вдали он увидел Луку Белова и Липу, услышал голос из транзистора в руке Липы:
— О годах забывая!.. — и раздались первые звуки оркестрового вступления.
Пока звучало вступление к песне, ее название отозвалось в душе Домина: «О годах забывая… Забываю ли? Да!.. Все время живу в таком напряжении, точно война продолжается, точно от меня одного зависит, проскользнет ли кто-нибудь или что-нибудь враждебное к нам через границу…»
«О годах забывая, — думал Михаил Кулашвили. — Забываю… Все время живу предчувствием схватки, готовностью к ней…»
«О годах забывая, — думал Лука. — Конечно, стараюсь их не замечать. Да и помнить ни к чему, насколько Липа моложе меня… Я лучше помнить буду о том, как изловчиться и провести вокруг пальца этого вездесущего капитана с его пограничниками».
А над перроном лилась песня. Голос Владимира Трошина звучал дружески, доверительно.
Глаза капитана внимательно и неторопливо осматривали текучий поток лиц. Сросшиеся темно-русые брови хмурились. Грусть подернула коричневые глаза. Летели отрывочные мысли, вспомнились слова песни: «Самолеты меня уносили, корабли увозили…» «Не плавал я никогда на корабле, да и летал-то несколько раз, ведь служил в Туркмении столько лет… Не сломили меня непогоды… Нет, конечно… Но лучшие годы ушли… Нет, неправда, не ушли, со мной, со мной мои лучшие годы… И зачем привязалась песня?»
Лука Белов и Липа с транзистором уже проходили мимо Михаила, но, приглушенное толпой и расстоянием, еще раз прозвучало:
«Забыли, — подумал капитан, — но не корабли, не самолеты, она, она меня забыла…»
Капитан нахмурился еще суровей и заставил себя думать о предстоящих делах. И снова мысленным взглядом обратился к Кулашвили. Какой цельный характер!
Михаил поправил плащ-накидку на плече Никитина и глазами показал ему на проходящую пару. Массивные, жирные щеки толстяка методично двигались — пережевывал что-то. Его спутница с транзистором в руке горделиво плыла, как бы не удостаивая платформу прикосновением своих каблучков. Она почти парила, легкая и стройная.
Кулашвили был невозмутим. Он вспомнил свою первую встречу с контрабандистами, которую провел в растерянности. К тому времени были на его счету задержанные нарушители на далеких заставах, стреляли в него — повидал немало, но его поразила неторопливая и спокойная операция по досмотру личных вещей. Досматривал не он, а таможенник Алексей Прозоровский. Безукоризненно вежливый, элегантный, с тонкой привлекательной улыбкой, он появлялся на пороге купе международного вагона. Мужчины подтягивались, распрямляли плечи, ощущая силу и ум, излучаемые Прозоровским. Женщины старались понравиться человеку, невольно привлекавшему к себе. И досмотр для тех, кто не вез контрабанду или запрещенные вещи, не вызывал болезненной реакции или внутренней обиды.
Пальцы Алексея Прозоровского перебирали чужие кофты, пиджаки, касались вещей, до которых всю жизнь дотрагивались только их владельцы. Кулашвили, тогда еще новичку, казалось, что в этом недоверии было что-то противоестественное. Но когда пальцы Прозоровского в тюбике зубной пасты нащупали золотое кольцо с квадратным драгоценным камнем, многое изменилось во взглядах Михаила Варламовича.