Борис Давыдов – Наблюдения провинциала (страница 10)
В деревню к нам в летнее время года (в деревне мы стали жить после смерти отца) приходила старенькая и сгорбленная, но подвижная еврейка. Поздоровавшись с моей матерью, она сразу проходила во двор и выбирала себе курицу. И что меня удивило: она не по внешнему виду отбирала курочку, а чего-то щупала у неё сзади.
Однажды, помню, подходит она к нашему дому и, увидев меня, стоящего в одних трусиках, с улыбкой говорит: «Здхаствуй, мальчик!» Я в ответ: «Здхасти!» И стою, хлопаю большими глазищами, таращусь на её морщинистое, с желтоватым оттенком лицо. Она недовольным взглядом окинула меня, что-то пробормотала и засеменила во двор. Еврейка наверняка подумала, что я передразнил её. Правда, позднее она поняла, что я не выговариваю букву «р», после чего стала одаривать меня подарками: то пряников принесёт, то ирисок (я обожал их), а то «петушков» – красных, жёлтых… (их сладость на всю жизнь запомнил). И всегда с особой любовью смотрела на меня. Почему-у… Может, что-то родное во мне увидела?
Отец
(1976г.)
Уже около года не собирались дети у своего старенького, больного отца. Не собирались все вместе, как когда-то.
Жители деревни видели, что угасает старик, на ладан дышит.
Иногда он плакался соседям: «Вот, когда здоровье было, да мать была жива, часто приезжали. Как здоровья не стало…» Потом начинал оправдывать их: «Да и то сказать, какой резон сейчас ко мне ездить. Про болезни говорить? Кому интересно это».
Приходил и радостный: «Вот, опять сон хороший приснился, должны в субботу приехать».
А в субботу вечером к соседям подойдёт и, склонив голову, задумчиво начинает: «Вчера сон видел – нет, не приедут мои сегодня».
Соседи после его «снов» не знали, что и делать. Но скопом проанализировав ситуацию, дали ему совет: выслать детям «страшную» телеграмму. Он согласился.
Не откладывая вопрос в долгий ящик, отправили послание: «Отец умер, приезжайте…»
Было это в субботу. А в воскресенье 19-го августа престольный праздник – Преображенье Господне.
Приехали дети, внуки, другие родственники. У всех глаза на лоб: как?!
А он утверждает, что знать ничего не знает, и ведать не ведает. Какая-то ошибка.
Всё улеглось; поставили у дома столы, на застолье сосед пришёл с гармошкой. Вскоре зазвучали песни, кто-то пустился в пляс. А отец в это время думал: «Вот, пока собрались все, и помереть бы». Выпил со всеми небольшую рюмку да тайком пару штук. После этого снова подумал: «Теперь, может, помру, даст бог».
И вдруг… то ли от свалившейся на него радости, что все съехались, то ли от лишней дозы спиртного, но в момент песен и плясок свалился он со стула. Паника. Кто-то заплакал, кто-то запричитал. Сыновья же аккуратно понесли его в легковую машину, чтобы отвезти в город – в больницу.
А отец в кругу детей своих, самых родных и любимых, самых красивых и умных, загадочно улыбался.
Примерещилось
(1977г.)
Иду по лесу, вдруг, ба-а! – баба-яга повстречалась. Не знаю, то ли радоваться этому, то ли сокрушаться. А глазёнки протёр, оказывается, это и не баба-яга вовсе, а снегурочка. Вот те на: летом – и снегурочка. Откуда?
Откуда, откуда: мало ли кто в лесу может повстречаться? Но радость-то какая, а? Снегурочка. Шёл за грибами, а тут баба-яга превратилась в снегурочку. Поверят ли в деревне?
Снова глазёнки протираю, мошку из одного глаза убрал, из другого. Ба-а, какие гляделки-то чистые стали, как будто вода в роднике. А где же снегурочка? Вот бы поговорить с ней, пока в глазах просветлело.
Но нет никого в лесу, одни мухоморы красно-белыми спинами хвалятся. Что же это: неужто из-за мошки с мушкой пригрезилось? Наверное, действительно – примерещилось.
Пурген Иваныч
(1978г.)
К приехавшим в колхоз строителям подошел ветхий старик, безжалостно измочаленный колесом жизни.
Те обедали на улице за столом, сколоченном из нестроганых досок и для аппетита, как выражались, наливали себе по стакану водки.
Дед, сглатывая слюну, стал жаловаться на голову:
– Болит, треклятая, к дождю, что ли?
– К дождю не голова обычно болит, а ноги, или ещё что-то в этом роде. Мышцы, например, – знающим тоном изрёк один из приезжих.
– Дык, вить, у ково как, – тихо произнес дедок.
– Отец, хошь дам тебе хороший совет? – обратился к деду рыжеволосый маленький мужичок, с хитрющими глазами.
– А кто жа не хотит, все хочут, – снова поглядывая на стол, ответил «отец».
– Вон в траншее сварщик работает, ты минут двадцать погляди на его «огонь» и головную боль, как рукой снимет.
Дед постоял, почесал затылок и нехотя пошёл к траншее.
– Мужики, что вы глупостью занимаетесь, – пожурил их приехавший прораб. – Он же неделю после этого на белый свет смотреть не сможет.
– Виталий Африканыч, – приложив руки к груди, начал оправдываться рыжий, – он к нам каждый день повадился. Как обед, он тут как тут. Стоит и вот дябит, вот дябит. Ну, ладно, нальём ему щей, водочки, если излишки есть. Но он ведь про войну начинает рассказывать, на которой, оказывается, не был. Да про Хиросиму с Нагасакой. Это вообще туши свет. Короче говоря, нам этот абориген все нервы вымотал…
Часа через два к Виталию Африкановичу Акинину подошел дедок, узрев в нём начальника над приезжими и, глядя красными слезящимися глазами, плаксиво заговорил:
– Не знаю, как звать-величать тебя, мил человек, но вижу, что начальник у их будишь. Ведь я к им со всей душой. – Оглянувшись по сторонам, продолжил: – Раньше-то… – но поперхнулся, закашлялся и уже тише, с хрипотцой: – Раньше-то, какая жись была, одни мученья. А щас?.. В магазинах всё есть, похлёбка дома есть, живность, – стал он загибать пальцы. – Картошки вон энтим пришельцам продал, для их же добро делаю, – махнул он в сторону траншеи рукой.
Старик замолчал, о чём-то думая, сгибая и разгибая мизинец.
– Да, – встрепенулся он, видно вспомнив что-то, – луку вон им принес. – И снова замолчал, взявшись за палец. В раздумье поднял голову вверх, шевеля морщинистыми губами.
«Ну, дедуля, с тобой только семечки на завалинке грызть», – улыбнувшись, подумал Виталий Африканович и направился в строительный вагончик.
– Погоди, ты куды? Я шо не всё сказал, – засеменил за прорабом дедок. Тот остановился.
– Дык я про чё, – торопливо продолжил дед, показывая рукой на слезящиеся и часто моргавшие глаза. – Эти изверги-то окаянные, глаза мои изуродовали.
– Как это? – удивился Акинин, будто и не знал про дурацкую шутку своего подчинённого. «Надо было предупредить дедулю»…
– Дык вон, – дед вплотную подошел к начальнику над «извергами», показывая на свои глаза, – одна резь в их, как пригоршню песка туды впичужили. Эдак полчаса стоял и смотрел на ентот огонь. Баял, голова не будит болеть, дьявол. – Он вяло махнул рукой.
– В медпункт сходи, – посоветовал Африканыч.
– Дык фершел в отпуску. Сходил бы, знамо дело.
Акинин вспомнил, что в одной из бригад работает его знакомый – врач-терапевт, напросившийся на время отпуска подшабашить.
– Слушай, у нас свой врач есть. Пойдём, он тебе поможет.
– Не-е, – замотал головой старик, – я его и без тебя ужо знаю. Молодой он больно.
– А я тебе чем помогу? – удивлённо спросил Акинин.
Дед хитро заулыбался беззубым ртом, как бы говоря: «Вроде и мужик не глупый, а простой вопрос не разумеешь».
– На примочку дай мне немного и шабаш, – ещё чаще заморгал он, протягивая тонкую сухую руку.
Недолго думая, Акинин дал ему десять рублей, чего хватало на бутылку водки с закуской и, пожелав здоровья, ушёл.
Утром следующего дня, к сварщикам подошла местная женщина.
– Мужики, вы чего это с дядей Ваней-то нашим сделали? Сперва он пьяный вокруг свово дома с матюгами бегал. Потом на тубарете до утра сидел и приказывал своей жене, чтобы она сигарки ему прикуривала. Руки у него, видишь ли, дрожали, у старого хрыча. Беленой, что ли, его накормили, нехристи?
Мужики стали отнекиваться: дескать, мы тут ни при чём…
Оказывается, дядя Ваня в конце рабочего дня снова пришел к сварщикам. Был он навеселе и в одной руке держал белую тряпочку, а в другой – пузырёк. В пузырьке как выяснилось, была водка.
Стал он плакаться, что примочки ему не помогают, а потом жалобно попросил: «Давайте мне свово дохтура».
Рыжий, который посоветовал дяде Ване средство от головной боли, никому ничего не говоря, ушёл. Минут через пять принес порошок, завёрнутый в бумажку и, обращаясь к деду, пояснил, что это лекарство. Половину содержимого сразу в рот ему высыпал, а остальное, якобы «дохтур» посоветовал дома выпить.
Порошок этот был пурген, размятый из таблеток.
Дядя Ваня пришёл домой, выпил порошок – и вскоре началось… Сначала он бегал в уборную, где быстро запачкал весь пол. Стал бегать в кусты – там трава была высоко скошена, и когда садился, ощущение было такое, как будто садился на ежа.
Во время весьма неприятных процедур отодрал верх с табурета, подложил по краям тряпку для мягкости и почти до утра сидел, иногда приговаривая, что высиживает яйца. Кстати, о них же.
Он обвинил в своей болезни жену: на закусь она, видите ли, дала ему куриных яиц прямо с гнезда – от них и понос. В наказанье за это, приказал:
– Принесь из избы мне кисет с самосадом и газету на закрутки, пока я закручиваю «козью ногу», можешь по хозяйству хлопотать, потом позову для прикурки.
Так старик со старухой и «любезничали» всю ночь на потеху молодым влюблённым, которые, проходя мимо вековой хибары, были свидетелями причудливых звуков.