Борис Бужор – ДК (страница 9)

Несмотря на вчерашний алкоголь, самочувствие было прекрасное, я, быстро одевшись, вышел во двор. Детскую площадку заливало солнце, чуть дальше выгуливали собак, над головой сияли окнами многоэтажки. Я двинулся между ними, впитывая уличную суету и весеннее настроение горожан. У подъездов кирпичных пятиэтажек меня приветствовали подкрашенными улыбками вырезанные из шин гуси, лебеди и утки. Вырвавшись к центральному проспекту, я слился с толпой горожан.

Зайдя в укромную подворотню, я стал искать номер Сыча – где-то он у меня был. Почему-то в «контактах» обозначен он как Есенин… Запомнил его в роли поэта так и записал, когда в пивной обменялись телефонами. Пишу ему эсэмэску.

Дохожу до «Русского аппетита», заказываю чай с лимоном… Пью, мысленно готовясь к предстоящему разговору.

– Она в прекрасном настроении, – улыбается мне Юлька, провожая до двери председателя. – Давай, удачи тебе.

– Спасибо.

– Все будет хорошо, – подбадривает Юлька, женское сочувствие ее украшает.

Стучусь. Захожу. Топчусь.

– Здравствуйте.

Женщина средних лет восточной наружности сидит в кожаном кресле.

– Платон, да?

– Да-да-да.

– Садись.

Располагаюсь на стуле – точно напротив председателя. Тело прошибает пот. Язык вяжет, словно объелся алычи.

– Ну, рассказывай. – Августина Александровна говорит сухо и деловито, что обескураживает меня вконец…

– Я, это… – начинаю я не шибко хорошо, но к счастью, меня перебивают:

– Ты волнуешься?

– Да, – отвечаю я, понимая, что казаться уверенным уже нет смысла. Парадокс, никогда в жизни не робел перед чиновниками, а тут предстал словно провинившийся школьник перед строгой учительницей.

– Может, ты хочешь чаю?

Чаю, конечно, хочу! Но отказываюсь.

– Не такой ты и страшный, как про тебя мне рассказали. – Августина Александровна почти смеется – это меня чуть-чуть расслабляет.

– Кто рассказывал?

– Неважно. Даже и не верится, что ты мог спектакль сорвать. Жалеешь?

– Да, – честно вру я.

Пересилив себя, начинаю сбивчивый рассказ про то, что хочу создать свой театр совершенно нового образца, мол, для этого мне нужна площадка. Заканчиваю, пропустив половину слов и смыслов, которые я так хорошо обыграл в своем воображении, когда шел на этот важный разговор. Ощущение провала смиряет меня с бессилием. Бессилие придает уверенности. Уверенность вселяет чувство неизбежного поражения.

– Я поняла. – Августина Александровна задумывается.

Долгий стук в дверь. Поначалу кажется, что стучит мое сердце.

– Я занята, позже.

Кто-то ударяет по инерции костяшкой в дверь еще два раза и уходит. Залетевшая муха натужно жужжит, мечась по просторному цвета казенного дерева кабинету.

– Залетела, не выгнать… – отстраненно произносит Августина Александровна. – Центральный ДК тебя устроит?

Я вздрагиваю от неожиданности.

– Что?

– Говорю, Центральный городской Дворец культуры тебя устроит?

Медленные, чуть раздраженные женские слова уносят меня в перспективу чаяний и надежд.

– Да, – отвечаю четко и по-военному.

– Вот и договорились, я директору позвоню, завтра приедешь в ДК, и все с ним на месте обсудите.

– Спасибо, – не зная зачем, привстаю я.

– Итак, я еще могу чем-нибудь помочь? – спрашивает Августина Александровна с благородным официозом.

– Нет…

– Тогда давай, удачи.

Уже в дверях меня останавливает просьба:

– Будет премьера, не забудь пригласительный оставить.

– Хорошо, – отвечаю я.

И вот, еще вчера беснующийся от провинциальной культуры сам пришел к ней на поклон, и она дала мне шанс. Какой-то возмутительный парадокс! Столько актеров, режиссеров и драматургов – среди них были даже прислужники начальства – мне доказывали с пеной у рта, что хорошо бы сделать что-то свое, но как? Кто им даст такие возможности? Тот хотел – дело не выгорело, этот – не получилось, и так шло год за годом под эгидой старческого скептицизма. А мне, которому в первую очередь должны были отказать, дали «добро». Чем выше цель, тем выше должен быть прыжок. Если и обращаться к начальству, то к самому-самому. Единственная возможность выжить – это выпрыгнуть из местного варева условных вежливостей, дежурных улыбок, канцелярских отчетов, театральных властителей, бумажных творцов, нагретых вековой пассивностью мест, заслуженных, народных. Иначе тебя засосет с головой, и ничего не останется, кроме как тешить свое самолюбие грамотами, статуэтками из спорттоваров, и искать себе оправдание, ссылаясь на бескультурье горожан, безразличие чинов, географию родимого захолустья.

Распрощавшись с Юлькой, пожав ей крепко руку и радушно отблагодарив, вылетаю на свет. Тротуар вымощен плиткой, я ступаю по ней, на ходу набирая номер Сереги… Записал его вчера я как – Еврей.

– Алло… Ты меня слышишь? – Улица вся в движении, шумят машины, забивают своими моторами звук динамика. – Алло, слышишь?

– Это кто?

– Платон…

– А, Платон, понял.

– Занят?

– Только репетиция закончилась.

– Тогда подходи к «Часу Пик», я тебя там буду ждать…

– А что такое?

Чуть ускоряясь, я перебегаю улицу на светофор, обгоняю двух засмотревшихся в экраны своих смартфонов девушек.

– Театр наш обсудить надо.

– Я ничего не понял… Через минут двадцать буду.

– И что нам теперь с этим делать? – Серега делает мелкий глоток пива из бокала, похожего на большую рюмку.

– Ну ты же хотел. Больше у нас шанса такого не будет – надо воспользоваться.

Худощавый официант в белой рубашке приносит жареные креветки, застывает над нами, но не перебивает, распираемый от нетерпения все-таки ожидает паузы. Дождавшись, начинает заранее заготовленную речь:

– У нас сейчас акция, при покупке двух шотов текилы, третий идет в подарок.

– Берем, – машет рукой Серега.

– Хорошо. – Официант удаляется гордой походкой победителя.

– Все просто, – поясняю я. – Премьера в середине июня.

– Что? – От возмущения Серега давится пивом.

– Так сказали, – вру я с чувством полной правоты – если не ограничить себя временем, то все пойдет на самотек, да и Ленке я обещал конкуренцию.

– Это невозможно.