Борис Бужор – ДК (страница 6)
– На сцену, – сквозь сон бормочет актер.
Поразмыслив, находим выход. Обхватив с двух сторон, слава богу, актер включает «автопилот». Вместе с «автопилотом» включается и радио – Сыч запевает:
Тащим его к служебному входу.
Заносим разрывающееся от песни тело в театр. Петляем ковровыми и мрачными коридорами в поисках гримерки. Бережно укладываем на диванчик, укрываем первым, что попадается под руку, а попадается клетчатый плед.
– Под лаской плюшевого пледа, – как колыбельную напевает Серега – забота о ближнем его значительно отрезвила.
– Нет, не то, – перебивает сквозь дремоту Сыч. И с большим надрывом оглашает пустой театр хитом восьмидесятых:
На полуслове смолкает. Замирает в улыбке и обретает мирный сон.
В полумраке огромных зеркал и настенных грамот пробираемся в фойе. Через него уже возвращаемся в ресторан.
Культура города бесчинствует.
– Пошли отсюда? – говорит Серега.
Я сквозь пьяный гам подхожу к жене.
– Лен, я отойду.
– Хорошо, Платон, – с должным официозом отвечает она.
– Если что, я на сотовом, звони.
Уже выйдя на улицу, слышу голос Олеськи:
– Такси вызвала, жду… Не кричи на меня.
Спустившись вниз по улице, я беру в супермаркете бутылку текилы и лимон.
– Э-э-э, – тормозит Серега, – у меня на такое денег не хватит.
– Не волнуйся, я угощаю.
– Спасибо и, ну если не сложно, можешь еще по баночке пива взять?
– Могу…
Вечереет. Мы выбираемся к парку, на асфальте играют ветвистые тени деревьев, скамейки пустуют, вдаль убегает тусклыми фонарями сиреневый бульвар. Издалека доносятся тяжелые басы, видимо молодежь припарковала машину на площади Маркса, скучковалась и курит кальян. Сейчас это модно. Тополиная высь полна птичьим трепетом, туманный сумрак женскими голосами.
Размещаемся на старой, оставшейся от Союза, лавочке. Сквозь кусты видно, как напротив уличной эстрады под лучами горбатых фонарей мужики играют в шахматы. Сколько себя помню, шахматные партии в этом месте разыгрывались всегда. Сначала играли деды, видимо вымерли, на их место пришли преемники – более молодые и не менее энергичные. Приятно знать, что, когда я в этом мире закончусь, жизнь под светом еще больше сгорбленных временем фонарей не остановится, явится другое поколение, чтобы продолжить нескончаемую игру, ловящую случайные взгляды таких же, как и я, прохожих.
– Стаканчики забыли, – пеняю я сам на себя.
– Говно вопрос – из горла, что ли, не пил?
– Пил.
Сворачиваем пробку, делаем по смачному глотку, кусаем лимон прямо с кожурой.
– А я гляжу, ты хорошо живешь? – выдыхает Серега и делает глоток.
– Не жалуюсь.
– Везет. У меня все наоборот.
– Знаешь, я, когда в театре работать начинал, аванс или зарплату задерживали, пешком до работы ходил.
– О, – воодушевляется Серега. – Я до сих пор хожу…
Швейцер на удивление протрезвел, речь его стала слаженнее и спокойнее.
– Знаешь, – новый хмель приятно кружит голову, язык развязывается, – я когда-то хотел разрушить все это.
– Не понял?
– Ну, вот все, что ты видел сегодня вечером.
– И как?
– Да что-то не вышло.
Делаю глоток, передаю бутылку актеру.
– Не огорчайся, тебе, вон, любой завидует из нашего театра, да, я думаю, и из твоего бывшего тоже – заметил, с какой ненавистью на тебя глядят. – Серега ладонью поправляет растрепавшиеся кудри. – А о тебе я наслышан, звезда культурного подполья… Ты зачем свой спектакль отменил?
– Назло, – вдыхаю аромат изуродованного нашими челюстями цитруса…
– Назло? – Пауза…
Издалека слышится песня:
– Да, назло.
– Вот это правильно.
– Мне скучно… Нет, я так всем доволен, просто хочу что-то сделать.
– А давай свой театр сделаем? А? Я так об этом мечтаю. Без всего этого говна.
– Какого говна?
– Но ты понимаешь.
– Понимаю.
Снова делаем по глотку текилы. Закуриваем. Ровный дымок одурманивает парковые заросли.
Мужики-шахматисты поругиваются. Один из них, что в качестве зрителя, громко резюмирует:
– Ну, вот и доумничался – хуй на пешку обменял.