Борис Бурлак – Граненое время (страница 36)

— Жаль, — сказал Витковский, начинавший военную службу в кавалерийской бригаде.

— Сбросив седока, Стремительный налегке помчался по селу, перепугав всех от мала до велика. Но у чайной вдруг остановился, увидев знакомую кобылку, и радостно, пронзительно заржал. Подвыпивший хозяин бросился к нему, принялся гладить его, трепать за холку, приговаривая: «Я ведь знал, что ты им покажешь кузькину мать! Я предчувствовал! Теперь не отдам ни за что на свете, пусть приписывают какие угодно «тенденции». Пусть! Только через мой труп». Прибежали работники мясокомбината, подошел незадачливый жокей, немного оправившийся от испуга. Стали требовать коня обратно. На сей раз буденновец оказался неумолимым. Достал из бумажника квиток на «сданную продукцию», разорвал на части этот смертный приговор, вынесенный его питомцу, и, не зайдя в райисполком, тут же ускакал от греха подальше. Узнав о чрезвычайном происшествии, разгневанное начальство немедленно послало ему вдогонку обещанный строгач... Потом мы, конечно, сняли с него выговор, а вскоре удалось снять самого председателя РИКа, который, к нашему удивлению, был пристроен на вакантную должность заведующего ипподромом в областном центре. Вот и сказочке конец.

— Всегда у вас что-нибудь найдется под рукой, — улыбнулся Витковский.

— Это все известковые отложения довоенных лет.

— То есть?

— Говорят, что с течением времени в жилах откладывается известь. А за те годы немало накопилось известки и в душах некоторых товарищей.

— Вы, понятно, себя-то не причисляете к больным «склерозом души»?

— Хворал и я, хворал. Только в легкой форме, без тяжелых осложнений.

Витковский не принял вызова. Там, у доски показателей, он бы схватился с ним, а сейчас эта штилевая степь, этот встречный теплый ветерок, эти кулиги подснежников по обе стороны дороги настроили его миролюбиво. На обратном пути неплохо бы, пожалуй, завернуть и к Журиной, да попутчик неподходящий.

На первое отделение, к Нефедову, они не попали: ничтожный ручеек, который летом норовит уйти под землю, ища спасения от зноя, так разбушевался, что от деревянного мостика не осталось и следа. Пришлось круто повернуть на юг, где за железной дорогой находилось второе отделение. Но и тут не повезло — Кондратенко уехал в поле.

— Хозяйственный мужик, у него земля не переспеет, — говорил Захар, усаживаясь в машину, явно довольный тем, что еще одна встреча не состоялась.

— Теперь давай к  к а д е т а м, — сказал Витковский угрюмому, вечно чем-то расстроенному шоферу. (Тот уже знал, что кадеты — это молодые агрономы из сельхозинститута, назначенные прошлой осенью управляющими третьим и четвертым отделениями совхоза.)

— Работнички, а? — директор энергично повернулся к Захару, всегда располагавшемуся, как и должно секретарю, на заднем сиденье автомобиля. — Внимательно выслушают, не возразят, даже козырнут на прощание, но все сделают по-своему. Это какие отложения, каких годов? Может быть, объясните, Захар Александрович?

— Зря преувеличиваете. Если же иной раз и случится так, то ведь им на месте виднее. Дайте возможность людям проявлять инициативу.

— То есть не выполнять приказы? Тогда мне, зажимщику подобной инициативы, надо убираться отсюда, пока не поздно!

— Зачем горячиться, Павел Фомич? Я считаю, что вы много сделали для совхоза. Добились ассигнований, наладили строительство отделений, пополнили тракторный парк новыми машинами.

Витковский с трудом выслушал его, подергивая плечами.

— То есть вы не против такого директора, который, надев генеральскую форму, отправляется в область за деньгами, строительными материалами, грузовиками и прочими благами, предоставляя подчиненным полное право вести хозяйство по их усмотрению. Понятно. Но я порученцем никогда не был, эта роль совхозного толкача при облисполкоме меня не устраивает. Я вызвался поехать на целину не ради славы: мы с ней не сошлись характерами еще в молодости (помните, рассказывал вам?). Я не агроном, не зоотехник, не инженер, но я почти тридцать лет воспитывал в армии молодежь, поэтому никогда не считал себя оторванным от жизни. Военные имеют дело с разнообразным человеческим материалом, по которому можно без ошибок судить, что происходит и в городе, и в деревне. Не скрою, мы всегда отдавали предпочтение крестьянским парням. Понятно, у них меньше знаний, но куда больше скромности, дисциплины, рвения к службе. Глядя на них, я и не догадывался, признаться, что в деревне еще мало порядка. Что, опять известковые отложения виноваты?

— Ясно.

— Бросьте вы, Захар Александрович, пускать эту известковую пыль в глаза! Разве вы, секретарь райкома, не знали, к примеру, чем кормят коров в Америке, на чем там держится животноводство?

— В таком случае я тоже могу спросить вас: а когда вы по-настоящему стали изучать немецкую тактику? Может быть, вспомните?

— Это разные вещи.

— Нет, это один и тот же догматизм.

Захара раздражали тон и безапелляционность суждений Витковского, но он все-таки старался щадить его самолюбие. Если бы это был Осинков, тогда другое дело. Недавно у Захара произошел крупный разговор с Осинковым, которого он давно не видел (тот где-то все учился, набирался ума-разума под старость лет). Начали с житейских пустяков, с обмена взаимными любезностями, а кончили взаимными обвинениями и расстались, как ярые противники. Захар бросил на ходу: «Догматиком ты был, догматиком и остался». И вышел в коридор, недовольный сам собой. Но чем дольше думал он о своей стычке с Осинковым, тем яснее понимал, какая это закоренелая болезнь. Человек с виду будто бы здоровый, не желает уходить на пенсию, хочет сделать что-то еще доброе для партии, а фактически давным-давно идет не в ногу, мешает идти другим. С виду догматик силен в науке, знает все оттенки диалектики, а проверь его на живом деле — и он окажется пустышкой. Так и этот Осинков на целине: овсюг для него пустяк, эрозия почвы не проблема, строительство жилья в совхозах роскошь. Вот и поговори с таким, тем более, что он, черт побери, ходит в лекторах, поучает рядовых пропагандистов. Захар при случае пожаловался секретарю обкома. Секретарь сказал: «Не обращай ты на него внимания, делай свое дело». Но ведь опять же придется идти к Осинкову. Так почему надо каждый раз портить кровь? Не лучше ли один раз испортить настроение ему, сказав прямо: довольно, уважаемый, послужил, как мог, теперь посторонись. Такие сами не уходят, их следовало бы увольнять, не жалея причитающегося им по КЗОТу выходного пособия. Что деньги — затраты окупятся с лихвой, когда не будут путаться в ногах эти декламаторы хрестоматийных истин.

...Из-за холма показались одинаковые домики-ульи, приютившиеся на пологом склоне родниковой балки. Витковский застегнул кожанку, надел перчатки, как бы дав понять, что пора заняться делом.

Дела на четвертом отделении шли неплохо. Все было готово к севу: люди, машины, семена. Разве лишь не хватало с десяток сменных трактористов, но тут управляющий Юрий Смолин не виноват: обещанная из области подмога еще не прибыла в совхоз. Понравился Витковскому и часовой график весенне-полевых работ, в котором время было расписано, как в плановой таблице боя и даже оставался резерв, на всякий случай, чтобы при любых условиях закончить сев ранних зерновых за пять суток. Витковский сдержанно похвалил управляющего (цыплят по осени считают!) и предложил Захару съездить на третье отделение.

Олег Мальцев встретил их на дороге, в километре от бригадного стана. Он с утра бродил по степи с тульской двустволкой за плечами и благо возвращался без трофеев.

— Охота пуще неволи, — сказал Витковский, когда Мальцев устроился в «газике», рядом с секретарем парткома.

— А я не охотился, Павел Фомич. Я осматривал дальние загоны.

— Рассказывай сказки!.. Вот что, Захар Александрович, надо изъять ружья у всех, начиная с бригадиров и кончая главным инженером. А то они нам так посеют, что мы осенью соберем одну дробь.

— Пожалуйста, я могу сдать оружие хоть сейчас, — сказал Олег.

— А ты помолчал бы лучше...

Директор совхоза был сегодня придирчивым не в меру. Он заставлял заводить каждый трактор, осматривал каждую сеялку, каждую дисковую борону. Он и за малейшую ржавчину выговаривал строго, как на смотру в артиллерийском парке. И все виновата эта двустволка!

В вагончике, в углу за столиком, Витковский обнаружил пустую бутылку из-под водки.

— Чья?

Никто не признавался.

— Круговая порука? Понятно. Что ж, запишем на счет управляющего. — Он взглянул на Мальцева. Тот стоял у двери, виноватый и растерянный, очень похожий сейчас на его Владимира. — Нехорошо, хлопцы, подводить своего начальника. Чтобы это было в последний раз. Обед готов?

— Наверное, готов, — сказал Мальцев.

— Будем обедать. Посмотрим, как вы кормите людей.

Витковский вышел из вагончика и направился к ручью вымыть руки. Ему хотелось побыть немного одному: этот Олег так живо напомнил сына, что вся злость пропала.

Едва он зачерпнул полную пригоршню мутной ледяной воды, как из ближнего кустарника одна за другой, сигнальными ракетами, взлетели утки. Павел Фомич разогнулся, провожая их азартным взглядом. И в тот же миг грянул выстрел, потом еще, двойной. Он обернулся: стреляли трактористы, а Мальцев даже не поднял головы.