Но подожди, и мышцы крепких скул
Ты вывихнешь одним скрипящим стиском,
И ветка жил нальется по виску,
И день придет – птенец с голодным писком.
А нынче – жизнь. Бульвар, и ресторан,
И женщины прижатый локтем локоть.
Весь мир тебе – распластанный экран,
А мудрое томление далёко.
Не попадись в его томящий круг,
Не верь подделывателям алмазов.
И я тебе, мой пораженный друг,
Как Митеньке – папаша Карамазов.
М. Щербаков. Современность*
Борису Бета
Когда-то царственным венцом
Венчался вождь сердец – певец,
И свитки пламенных канцон
Хранил раздушенный ларец.
Теперь же должен ловчий слов
Идти на грубый лов монет,
И сыпать жемчуга стихов
В надменный крик столбцов газет.
Но не пропустит зоркий взор
Среди реклам и жирных строк
Твоих стихов простой набор,
Как в щебне – голубой цветок!
Л. Гомолицкий. Памяти Бориса Буткевича*
Твоя судьба, великий трагик – Русь,
в судьбе твоих замученных поэтов.
Землей, намокшей в крови их, клянусь:
ты не ценила жизней и сонетов.
Пусть тех нашла свинцовая пчела,
пусть в ураганах подломились эти –
судьбой и скорбью вечною была
причина смерти истинной в поэте.
Черт искаженных – исступленный вид! –
твоих жестоких знаков и волнений
не перенесть тому, кто сам горит,
сам исступлен волнами вдохновений…
Не только душ, но их вместилищ – тел,
горячих тел – ты тоже не щадила.
Я трепещу, что высказать успел
все, что молчаньем усмирит могила.
В тот год, когда, разбужена войной,
в коронной роли земли потрясала, –
ты эти зерна вместе с шелухой,
в мрак мировой рассыпав, растоптала…
В чужую землю павшее зерно,
раздавленное русскою судьбою!
И утешенья гнева не дано
нам, обреченным на одно с тобою.
Наш гнев устал, – рождаясь вновь и вновь,
он не встречает прежнего волненья,
и вместо гнева терпкая любовь
встает со дна последнего смиренья.
Некрологи, воспоминания
А. Несмелов. Борис Бета-Буткевич*
Летом 1920 года в редакцию газеты, в которой я в то время работал в г. Владивостоке, принесли письмо на мое имя. В письме были стихи и записка. Некто, подписавшийся Борисом Буткевичем, предлагал мне купить для газеты его стихотворения за двадцать пять иен и пояснял, что деньги нужны ему неотложно для того, чтобы уехать из Владивостока.
Я вышел в приемную. Там стоял коренастый парень в солдатской шинели. Шинель была без хлястика и напоминала капот. Лицо у парня было серое, нездоровое и кривилось левой стороной: от носа к губам набегала глубокая, как от боли складка.
– Пусть придет Буткевич, – сказал я.
– Это я, – был ответ.
– Тогда пойдемте ко мне.
От нового знакомого я узнал, что он офицер; как и мы все – «в резерве», ибо не хочет служить у красной владивостокской власти. В разговоре выяснилось, что Буткевич окончил офицерскую – казачью – школу у атамана Калмыкова в Хабаровске. Следовательно, офицерству его было в то время года два, не больше.
В тот день мы впервые вместе пообедали (в ресторане с верандой над морем), выпили водки и стали приятелями. Стихи Бориса Беты – он их так подписывал – мне очень понравились. Я показал их Сергею Третьякову и Николаю Асееву, с которыми тогда дружил. Однако, оба они отнеслись к стихам Беты холодно. От этих поэтов впервые услышал то, что всю жизнь свою сам Бета всегда слышал о своих стихах:
– Талантливы, мол, но не обработаны.
