Борис Бета – Том 2. Лошадь Паллада (страница 23)
Едва девушка бросила взгляд на записку, она побледнела и воскликнула:
– Вы от него? Значит, вам можно доверять?
– О, еще бы! – в восторге пропел журналист.
– В таком случае… Я… Нина Локутова!
Бедняга даже попятился:
– Ну вот, ну вот! Не надо было пить второго графинчика.
– Виноват-с…. Но как же, сударыня, вы, так сказать, вас, так сказать… Извините за выражение, но ведь вы убиты-с?
– Они не нашли меня…
– Мадама! купи аперсина. Шибко дешево! – в комнату нахально влез китаец с лотком. Лицо его показалось странно знакомым репортеру. Впрочем, все китайцы на одно лицо.
– Цубо! – и нахальный ходя вытолкнут за дверь разъяренным «демоном».
Девушка сидела в кресте, слегка испуганная.
Она была так прекрасна в этом полумраке мало меблированной комнаты. В сердце журналиста что-то затеплилось.
Остро вспомнились мужские имена, которыми так изобиловала записка.
– А кто такие Крайбург и Жак? – не вытерпел он.
Девушка весело засмеялась:
– Смотрите! – она быстро схватила карандаш, зачеркнула все четные слова, и в каждом оставшемся слове вторую половину.
Протянула бумажку собеседнику. Теперь ясно было можно прочесть: «Сижу крайней каморке второго этажа. Помогите бежать».
Г. Травин
Как заметил читатель, герои нашего романа весьма предприимчивы в способах передвиженья – еще один Фоккер и одна какая-нибудь субмарина, и все существующие виды передвиженья будут налицо в нашем коллективном труде.
Но пусть на Фоккере летает в позднее время в Улисс Арсений Несмелов, если, однако, выдержит это путешествие его лирическое сердце; а субмарина ждет давно у подножья Безымянной батареи Н. В. Кока.
Мои герои через харбинскую вокзальную площадь пошли пешком, – драндулеты, фаэтоны извозчиков, купе такси и автобусов, все это осталось без внимания.
Их было двое: высокий и низенький, оба в коротких американских пальто и фетровых шляпах. Высокий нес в левой руке трэнк коричневой кожи; внимательный глаз заметил бы серию цветных отельных наклеек, где особенно отчетливо читалась этикетка гостиницы «Ямото» – не однажды; а так как гостиница с этим названием имеется почти при каждой крупной станции корейских железных дорог, – то можно сделать вывод, что лицо, путешествовавшее с трэнком, когда-то медленно продвигалось по Корее…
На Вокзальном проспекте владивостокские путешественники зашли под ворота многоэтажного дома. В тесном дворе они продолжали шагать столь же уверенно, как и на улице: через узкий коридор между каменными флигелями они прошли к дверям японской фотографии и, отпахнув застекленную и занавешенную зеленой тафтой дверь, очутились в приемной фотографии. Там за столом сидел японец в синем керимоне и в роговых американских очках.
– Ибо-сан? – спросил высокий.
– Дозо, дозо, – закланялся японец и, вежливый чрезвычайно, шумно втянул воздух.
Приехавшие прошли четырехаршинную приемную и одинаковую площадью лабораторию, где у стены были устроены низенькие нары для спанья. За лабораторией была комната без окон, в ней горело электричество, на письменном столе лампа в низком зеленом абажуре. А от стола обернулся человек, блеснули стекла его очков.
– Добрый день! – заговорил по-французски высокий и поставил трэнк к стене. – Вот и мы. Как ваши дела?
Сидевший помолчал, наблюдая, как разоблачаются от своих пальто приехавшие.
– Да, с вами всегда будут отличные дела, – заговорил он низким голосом, но быстро и шепеляво, как истый парижанин.
– В чем дело? – воскликнул высокий.
– А в том, что вы стоите за последнюю неделю две тысячи четыреста франков, дорогие друзья. И что сделано вами?.. И вы, конечно, привезли голову?
– Да, привезли, – ответил высокий, вынимая трубку и резиновый кисет.
– А почему, спрашивается? – встал француз из-за стола, седоватые его волосы вздрагивали от волнения. – Вы не желаете исполнить директив? Может, вы не желаете служить у нас?
– Позвольте… – поднял руку высокий.
– Позвольте мне, – вскрикнул стариковски жидко француз. – Извольте дать мне исчерпывающий рапорт… Вот: что за девушку убили вы?
– Пустяки. Кельнерша из маленького ресторанчика…
– И зачем?
– Она знала про голову…
Продолжилось томительное молчание.
– Господин Глеб! – заговорил француз. – До сих пор мы были хорошего мнения о ваших способностях. Вы молодой офицер генерального штаба или жандарм, что ли. Но теперь я убеждаюсь, теперь я решительно вижу, что вы просто – несостоятельный человек.
– Минуточку, – поднял руку названный Глебом. – Благодарю вас за комплименты. Разумеется, вашему штабу виднее. Разумеется, ваш план с этой головой, эта голова Ми.
– Нет! помимо глупости, вы еще и трус! Вы русский заяц, которому только деньги.
– Стоп!.. Я уверен, что вы ошиблись, употребляя последние слова? – спросил высокий дрожащим голосом.
Собеседники смотрели внимательно друг на друга. Очевидно, они поняли прочтенные мысли, – электричество разом потухло, грохотная вспышка выстрела уронила в темноте где-то тело, а когда опять засветилось под зеленым абажуром, стало видно, что упал высокий Глеб, а у спутника его лицо бледно и взгляд тосклив.
– Вот, – сказал француз, преодолевая одышку астмы. – Вот как расправляются с нигилистами… Ну, а вы что скажете?
– Я в вашем распоряжении, полковник, – ответил уцелевший негромко.
– Ну, посмотрим. Поезжайте сейчас к Зеленому. Голову оставьте здесь. У вас есть на расходы?
– Да.
– Возьмите и у него, господин Андрей.
И, взяв бумажник у мертвого из пиджака, господин Андрей откланялся и, как побитый, выбрался из ночной комнаты. Он отказался от японского чая и вышел под открытое небо. Лицо его было в испарине.
На этом я окончу пока.
И припишу пару строк pro domo sua: в одной из глав нашего романа я был выведен как persona dramatis. Эта дружеская популяризация имени Бориса Беты, возможно, что повлияла невыгодно на читательский интерес. Поэтому заверяю читателя:
1) Что я в романе не участвовал, а участвовал, так на паритетных условиях с Арсением Несмеловым. И еще:
2) Что хотя наш редактор С. П. Наумов назвал меня вчерашний день гением (сравнительно с поэтом Трофимом Тимшиным-Шоринским), я, памятуя слова одного чеховского дьякона, что «на свете все приблизительно, относительно и сравнительно», – все же должен заявить, что я не гений и живу я на Седанке.
Борис Бета.
Пора пролить некоторый свет на происходившие во Владивостоке события. Как ни запутывались факты, как ни нагромождались убийства, однако люди, вдумывавшиеся в происходившее, уже тогда поняли, что город стал ареной борьбы двух групп или двух шаек.
Так в чем же дело?
Во-первых, что это за мертвая голова? Зачем ее прячут в подполье, зачем убивают из-за нее кельнершу, зачем, наконец, голова «эвакуируется» в Харбин и там становится причиной нового убийства?
Самое главное:
– Чья, наконец, эта голова? Кому она принадлежала?
Ответим прямо. Около двух лет тому назад во Владивостоке упорно говорили о том, что чехи привезли в город препарированную формалином голову умершего от сыпного тифа великого князя. Князь жил инкогнито в Уфе. Говорили, что это – Михаил Александрович.
Чехи эвакуировались. О голове великого князя поговорили, поговорили и забыли. Но некая группа людей, имеющая связь с одной из иностранных миссий, секретно пребывающей на Дальнем Востоке, купила, будто бы, голову у ее обладателя, чешского унтер-офицера Яна Чжечки, за сравнительно небольшую сумму – 830 иен. Участником сделки был Глеб, яростно торговавшийся (он на этом хорошо заработал).
Далее предполагалось великокняжескую голову отправить в Европу и там продать… Кому?.. Покупатели уже находились, вдовствующая императрица, которой было написано о голове, – за последние останки своего сына готова была дать огромную сумму.